Я поднял голову:

— Всё в руках Господа.

Он махнул рукой. Я сдвинул брови.

— А судить — это от гордыни. И Христос пришёл, как агнец.

Сглотнув слюну, он резко наклонился.

— Послушайте, Христа давно забыли. И предают. Всей жизнью предают!

— Так зачем вы пришли?

— Так ведь и некуда больше.

Он отвернулся к темневшему в углу распятию.

Я уставился на оплывшую свечу.

— Но чего вы хотите?

— А вы разве не догадываетесь? Я не хочу жить.

Он произнёс это так просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Я взял его за руку. Долг велел мне напомнить о смертном грехе, укрепить, поддержать. Но как? Принять исповедь? Отпустить грехи? Вера моя как ограда покосившаяся. Если пошатнулась, как подправить? И теперь слова не слетали с языка, точно смоквы с бесплодной смоковницы. Я тронул крест, но протянуть для поцелуя не решился. К чему утешение, если ничего не изменить? Сгорбленная спина медленно исчезла за дверью. А я молча глядел вслед. Я разделял отчаяние ближнего. Но не любил его! Потому что давно не люблю себя. О, Господи! У зеркала, как на кресте, а глаза пастыря — что тёмные очки! Где мой народ, богоспасаемый, боговдохновенный? Отче, не оставляй нас! Без Тебя мы — звёзды, заблудившиеся в ночи, которые тусклее светляка в траве сорной, густой, текучей! Что Ты сделал с нами? Куда ведёшь? Или мы, слепцы без поводыря, бредём неведомо куда? Совы среди дня! Дни, затерявшиеся в ночи! Ты принёс в жертву Сына — спасло ли это мир? Он по-прежнему равнодушен, как Пилат! Ты изгонял торгующих из храма — они изгнали Тебя! Если мир не исправить, им нужно пожертвовать! Как евреями в египетской пустыне! Зачем убивать, терзать, мучить нас поодиночке? Милосерднее уничтожить всех сразу! Созданные по образу и подобию, разве мы не Твоё зеркало?

И разве Тебе не хочется его разбить?»

О. Мануил долго смотрел на ровные строки, будто причёсывающие запись, узнавал свой поставленный семинарией почерк и думал, что, возможно, он сейчас, а не тогда, когда писал, находится в летаргическом сне, и потому не понимает, как эта исповедь оказалась в его кондуите, а на другой день таким же аккуратным почерком написал прошение об отставке. «Не могу служить в сумасшедшем доме. Собираюсь туда лечь».

Ответ не заставил себя ждать, его привёз Антип, которого назначили на место о. Мануила. О семинарии Антип, которого при постриге нарекли Никодимом, говорил мало, перебирая общих с о. Мануилом учителей, нервно кусал губы, и было видно, что учёба далась ему нелегко. И о. Мануил подумал: пройдёт много лет, прежде чем Никодим поймёт: говоря о Боге, он не рассуждает о том, что чувствует душа, а лишь послушно пересказывает то, чему учили в семинарии, выражая мысли чужими словами. Оборвав разговор на середине, о. Мануил снял рясу, передал ключи от кладовой, притвора и церковной лавки, и, получив благословение от нового батюшки, не оборачиваясь, вышел, прикрыв дверь, за которой оставил половину жизни.

Теперь он редко куда выходил, подчиняясь привычке, выработанной годами, просыпался ни свет ни заря, и, прежде чем пить кофе, вставал на колени перед образом нерукотворного Спаса в углу, подвинчивал фитиль у лампадки и молился вслух: «Господи, Сущий на небесах, заключивший нас в тела, времена и судьбы! Прости Себе долги наши, как и мы прощаем Тебе участь нашу. Ибо не виноват Ты в делах рук Своих, как не волен никто в своих замыслах. Не стыдись же сотворённого и не кайся в содеянном! И не молчи перед детьми Своими, как молчат могилы отцов их. Ибо легче сомневаться во всемогуществе Твоём, чем уверовать в чёрствость Твою!»

Начинался день, и о. Мануил верил, что эти слова, неслышно разносившееся по дому, защитят его, точно покров Богородицы.

Вернувшись, Антип поселился в опустевшей после ухода жены к Архипу квартире, которая не напоминала ему о проведённых совместно с ней годах ни лохмотьями разбросанной по углам паутины, ни светлым пятном на выцветших обоях, где раньше висело их свадебное фото; он въехал, будто в новостройку, отрезав прошлое, избежав всех его искусно подстроенных ловушек, так что даже срубленный дуб, с которого упал Академик, гнивший рядом с выкорчеванным пнём, чьи длинные, перепутанные, как волосы русалки, корни кишели жучками-короедами, не вызвал в его сердце щемящей тоски. Архип, увидевший брата на службе, сразу заметил, что он не идёт, как прежде, своей широкой, размашистой походкой, а несёт своё погрузневшее тело, и, почувствовав его отчуждение, смутился, не зная, как вести себя с этим незнакомцем, и от растерянности вслед за получавшими благословление женщинами, поцеловал у него руку. И Антип, безразлично взглянув на брата, её не отдёрнул.

– Твой бывший совсем с ума сошёл, - сказал Архип Виолетте Кульчей, кусая от обиды губы, ещё помнившие холодную, пухлую руку. — Лучше бы не возвращался.

– Оба хороши, - отвернулась она к ребёнку, которого кормила с ложки: - Правда, Артамон?

Архип уже давно раскаивался в своей поспешной женитьбе на невестке, в браке его удерживал только ребёнок, смотревший на семейные сцены большими испуганными глазами. Не зная как жить, он в отчаянии спускался к рыжеусому бармену, заказывал вина, но поделиться своими бедами не решался. Архип чувствовал себя заброшенным на плоту одиночества посреди океана людей, которые не были ни друзьями, ни врагами, а были просто чужими и равнодушными, он приходил в ужас от того, что во всём доме не нашлось человека, способного его выслушать. Кроме одного. Архип был тем, кто приходил на сеанс к психоаналитику, жалуясь на бессмысленную работу в маркетинговой компании, на домашнюю атмосферу, в которой чувствовал себя молью в пронафталиненном шкафу, и не знал, что психоаналитик сам отправится потом к о. Мануилу, попав к нему в кондуит исповедей. Но Архип почувствовал, что помощи от врача не дождётся, вынеся от него одно — больному не вылечить больного, как слепцу не вывести слепца. И с тех пор ждал возвращения брата, надеясь получить совет. И, несмотря на всё, его получил. Глядя в церкви на батюшку Никодима, который размахивал кадилом посреди прихожан, будто окуривал пчёл, он окончательно убедился, что допустил ошибку, не разобравшись в своей природе, что он такой же одиночка, как Антип, Молчаливая и Академик, что одиночество наследуется, как цвет глаз.

А психоаналитиком, приходившим на исповедь к о. Мануилу, был врач, живший над квартирой, которую занимал Савелий Тяхт. «Жизнь длинная, а память короткая», - отмахивался он в юности, совершая очередное безрассудство. «Жизнь короткая, а память длинная», - охал в старости, ворочаясь бессонными ночами и, как угли кочергой, вороша прошлое. В детстве его пугали чёрной рукой, хватавшей из темноты, так что, когда выключали свет, он в страхе забивался под одеяло, а теперь он понял, что эта рука - память, от которой нет спасения и которая настигнет даже под землёй. Ему казалось, будто он только вчера навещал Савелия Тяхта в тёмном, пропахшем луком чулане, щупал пульс у его матери, от волнения принимая за него собственный, выкурил с ним две трубки и опорожнил две бутылки — сначала у себя, потом у него, события путались, кружась мошкарой над лампой, то сбивались в кучу, то разлетались по сторонам. Он вспоминал, как кричал Исаак, умоляя положить его в психушку, как делал ему укол, от которого мысли в голове прыгают, точно блохи, и думал, что сам, как микроб, жил от эпидемии до эпидемии, во время которых воскресал из сонного, житейского небытия, ощущая свою нужность, когда, требуя помощи, его рвали на части, а он переносил болезнь на ногах, бывая в пяти местах сразу, бегая по этажам, как во время лихорадки неусидчивости, оставаясь таким же бессильным, вспоминал, как всю жизнь выписывал лекарства, сколь безвредные, столь и бесполезные, убеждая в чудодейственности которых, загонял в постель, уверенный, что долгое лежание, став невыносимым, быстрее поставит на ноги. Вспоминал, и как давал таблетку, слепленную из подкрашенного крахмала, спрашивая потом: «Помогло?» А когда слышал: «Не очень», хлопал по плечу: «Помогло, помогло, ты просто не знаешь, что бы без неё было». Накручивая на палец длинные седые пряди, он думал, что молодость, как деньги, не сбережёшь, потому что в прошлое нет возврата. А с рассветом, когда реальность отодвигалась всё дальше, бродил во днях своего детства, когда волосы были как воронье крыло, не в силах вернуться, потому что из прошлого нет возврата. Практику он давно оставил, проводя дни на канале, кормя с руки крикливых чаек, говорил с собой, рассыпаясь иногда коротким, неприятным смехом, а вечера коротал во дворе, в беседке, попыхивая трубкой, косясь на жёлтые от никотина пальцы и сплёвывая между ног. Издалека, как за сойками в лесу, он наблюдал оттуда за молодёжью — боясь спугнуть, слушал их весёлое щебетанье, изредка подкармливая пивом с бутербродами, слушал их музыку, певцов, бывших для них кумирами, и думал, что при правильном развитии всё, чему поклоняешься в молодости, оказывается ерундой, приносящей разочарование.

– А при неправильном?
– спросили его со смехом, когда он имел раз неосторожность высказать свою мысль.

– При неправильном?
– повторил он, и было видно, что вопрос поставил его в тупик. — Действительно, а при неправильном?

Он ещё минуту с глупым видом чесал затылок, а потом удалился под дружный хохот. Врача звали Марат Стельба. Он давно жил, подчиняясь численнику, а во дворе ждал сына Авессалома, с которым не мог встретиться в одной квартире.

Плоскогрудая девушка с родинкой под левым соском, с которой Авессалома застал отец, была одной из сестёр-близняшек, торговавших собой на углу. Она ему понравилась, и на другой день Авессалом постучал к ней в дверь, а, когда открыли, поздоровался, будто старый приятель, назвав её по имени. Его девушки дома не было, а сестра не подала виду, что он ошибся, не желая упустить клиента, и, взяв его за руку, положила с собой. С тех пор так и пошло: сёстры подменяли друг дружку, а он спал попеременно с обеими, не различая ни родинок, ни белевших шрамов, ни приёмов в любви. А когда обман вскрылся, сделал обеим предложение.