Его соседям сделалось не по себе. Они вдруг припомнили всю свою жизнь, ощутив её время, как воду в бассейне, где потрогали каждую каплю.

— А я свои годы в семье провёл, — с неожиданной серьёзностью признался толстяк. — Как в тюрьме. После свадьбы в жене всё раздражать стало. Сразу сбежать не решился, а потом дети пошли. Так она ещё упрекала! Ты, говорит, плохой отец! А почему я должен быть хорошим? Меня что, готовили? Или от природы? Когда в гости уходила, поверите ли, радовался, как мальчишка, оставшийся дома один.

Он приподнял очки, и, не снимая, протёр стёкла двумя пальцами.

— Так и прожил — что не жил.

За окном сгустились сумерки. Полетели первые капли.

— У вас хоть де-ети остались, — тихо произнёс рыжий. — За-авидую…

Толстяк скомкал салфетку.

— Нашёл чему! Выросли зубастые, думают в деньгах счастье — такие не пропадут. Но и счастливы не будут.

— Теперь даже нищие на деньгах помешаны, — поддержал разговор лысый. — А всё из-за таких!

Выставив палец, он едва не проткнул рыжего.

— Да я-то зде-есь при чём? — передёрнул тот плечами. — Разве человека сде-елаешь хуже, чем он есть?

— Нечего на людей пенять! На себя посмотри! Скольких пустил по миру?

— Да у-уймите же его! — взвизгнул рыжий. — Прицепился, как репей!

Толстяк затрясся от смеха:

— Ну что вы, честное слово! Как дети!

Он снял очки, но глаза под ними оказались такими же — рыбьими.

— А помнишь, — бесстрастно обратился он к рыжему, — как привёл домой любовницу и устроил перед ней спектакль? С жиру бесился, а решил показать, как тебе плохо, и жене сцену закатил?

Рыжий покраснел до корней волос:

— Но я не хотел, та-ак получилось!

Толстяк посмотрел рыбьими глазами.

— Скольких вожу, — вздохнул он, — все безвинные.

Рыжий опустил глаза.

— Он и через нас, доведись, перешагнёт, — добивал лысый. — Меня бы совесть замучила!

— Ле-ечиться на-адо, — вяло огрызнулся рыжий.

— Поздновато, однако, лечиться, — всплеснул руками толстяк, точно судья, разводящий боксеров.

И оба тотчас осеклись, ощутив своё время заключённым в могильных датах.

Грянул гром. Телевизор сделали громче — стало слышно, как сознаётся в убийстве Раскольников.

— А это он зря, — указав на экран подбородком, перекрикивал раскаты толстяк. — Господь и так видит, а люди всё равно не оценят.

— Вот и я о том же, — покрылся пятнами лысый, — такое разве по молодости можно… Только прописи нам читать не надо — не дети!

— Помилуйте, какие прописи? У вас теперь свой букварь… — Толстяк накрыл ладонью пластмассовый стакан. — Пока маргаритки не увяли, его прочитать надо…

И опять его спутникам сделалось неловко, точно они занимались пустыми делами. Шёл девятый день их кончины, когда показывают грехи и отпускают рассчитаться с земными долгами.

— А ведь детьми вы были славными, — задумчиво продолжил толстяк. — Таких нельзя не любить…

— Дети все славные, — вздохнул лысый, у которого навернулись слёзы. — Это потом жизнь под свою испорченную гребёнку загоняет…

Дождь бил в стекло, стекавшие ручьи кривили деревья, фонари и одиноких пешеходов.

— А ты сентиментальный, — тихо заметил толстяк. — Как же ты стал убийцей? Да ещё за деньги?

Лысый взмок. Стало слышно, как стучит его сердце.

— Обозлился на весь мир, когда жена ушла. Нестерпимо, когда такие вот обирают!

Согнув пальцы «пистолетом», прицелился в рыжего. Тот съёжился.

— Не горячись! — накрыл «пистолет» толстяк. — Один раз ты его уже убил, и что — легче стало?

Рыжий подскочил, как ошпаренный, его глаза превратились в щели:

— Та-ак э-это о-он?

— Стрелял он, — с грустью подтвердил толстяк. — А к вечеру самого лишили земной прописки — сердце…

Рыжий начал отчаянно заикаться, морщась от напряжения:

— А кто-о же-е…

И не в силах закончить, замычал.

— Заказал кто? Да певец, твой приятель. Из-за наследства — ты же ещё не развёлся…

Кафе опустело, задрав рукав, толстяк посмотрел на часы.

— А его простишь? — кивнул он на лысого, который грыз заусенцы.

Рыжий стиснул зубы.

— Добро неотделимо от зла, — отрешённо произнёс толстяк, почесав нос кривым ногтем. — Потому что нет ни того, ни другого… Так, простишь его?