Помещик нахмурился и строго сказал:

— Конечно, если ты чувствуешь, что способен на такие дела, можешь меня не слушать. Иди вместе с этой шайкой и отличайся! А дальше сам увидишь, — Хань Лао-лю сделал угрожающий жест, — придет время и… раз!

Это страшное «раз!» громом прокатилось над головой старика. Не успел он прийти в себя, как во дворе раздались чьи-то голоса:

— Хозяин дома?

Хань Лао-лю сорвался с места и с любезной улыбкой поспешил навстречу.

Вошли двое: один — толстый, другой — худой. Помещик подал Тяню знак, чтобы он тотчас же убирался.

Фамилия толстого гостя была Ду Шань-фа, а кличка — Добряк Ду. Он приходился тестем одному из племянников Хань Лао-лю. Худого звали Тан Тянем, а прозвали Тан Загребала. Он почитался названным братом Хань Лао-лю. Оба являлись землевладельцами и вместе с Хань Лао-лю были известны в деревне Юаньмаотунь под именем «трех больших семейств». Если сложить все их имения в этих краях, составилась бы тысяча с лишним шанов самой лучшей земли, не считая участков песчаных или заросших кустарником. Им принадлежал также и винокуренный завод под вывеской «Счастье приносит добро», который находился в городе.

Добряк Ду и Тан Загребала отличались друг от друга не только внешностью, но и характерами.

Первый был ревностным приверженцем буддийского учения и держал у себя бронзовую статую Будды. Второй верил во всех богов и чертей и поклонялся изображениям лисицы и хорька.

Когда в семье Ду заболевала женщина, он ставил ей банки, затем отправлялся в кумирню у северного края деревни и давал Будде какой-нибудь обет.

Если заболевала женщина в семье Тана Загребалы, тот приглашал знахаря и молился хорьку.

Ду задыхался от ожирения, Тан Загребала вздыхал от скорби, которая вечно теснила его тощую грудь, и притворялся обиженным и обездоленным.

Добряк Ду любил поучать бедных:

— Братья! Учитесь справедливостью и кротостью зарабатывать себе блаженство в будущем перевоплощении.

Тан утешал их так:

— Ах! Вы куда счастливее меня! Раз у вас нечего взять, не о чем вам и горевать. Ох! Подумайте же, сколь тяжко тому, у кого есть земля. Ведь налоги и принудительные поборы прямо жить человеку не дают!

Услышав сегодня о приезде бригады, Ду и Тан, не сговариваясь, явились к Хань Лао-лю.

Их приход сразу переполошил весь дом. Прибежали младшая жена Хань Лао-лю, его сынишка, племянник, племянница и Финиковая Косточка.

Полог над дверью, ведущей в соседнюю комнату, колыхнулся, и из-за него вышли две накрашенные молодые женщины. На фоне белого полога их красные губы выделялись особенно ярко.

Одна из них, Хань Ай-чжэн, была дочерью помещика, другая — его невесткой. Во времена Маньчжоу-го обе нередко совершали с начальником японских жандармов Морита Таро увеселительные прогулки в Харбин, обе любили одеваться и заглядывались на мужчин. Только Хань Ай-чжэн держала себя более свободно и независимо, чем невестка, потому что была еще незамужней.

Когда наступил вечер и женщины и дети ушли к себе, Хань Лао-лю наказал Финиковой Косточке передать управляющему Ли Цин-шаню, чтобы тот никому из батраков не разрешал вступать в какие бы то ни было разговоры с членами бригады, и категорически запретил свинопасу У Цзя-фу заходить в школу.

— Если мальчишка ослушается, привязать его в конюшне, — добавил Хань-шестой.

Он зажег висячую лампу, и все трое расположились на кане за красным лакированным столиком. Лампа изливала свет на узорные голубые обои стен, темно-красный шкафчик, позолоченные таблицы предков и на головы дружески беседующих помещиков деревни Юань-маотунь.

Хань Лао-лю то и дело приподнимал занавеску и окидывал тревожным взором двор. Все было тихо под призрачным светом звезд.

Беседа затянулась до глубокой ночи. Когда гости собрались уходить, Хань Лао-лю приказал принести фонарь. Но, пораздумав, они решили не привлекать внимания и погасили его.

Хань Лао-лю провел помещиков по темному двору. Выйдя за черные ворота, гости расстались. Один направился на запад, другой — на восток. На обоих концах деревни залаяли собаки, но вскоре все стихло.

После ухода гостей на большом дворе, возле конюшни, застучали лопаты и кайла. Шум работы не стихал до первых петухов.

А когда начало светать, люди видели, как экипаж, доверху нагруженный мешками и плетеными чемоданами, промчался в сторону западных ворот. Это был тот самый экипаж, который вчера утром, возвращаясь порожняком, окатил грязью старого Суня.

Разместившись в деревенской школе и наладив телефонную связь с уездным городом, бригада открыла совещание. Скамеек не было, и люди пристроились как попало: кто на запыленном столе, кто на своих еще не развязанных вещах.