Под балаханой на лавочках сидели древние старцы в длинных белых рубахах, перехваченных на поясе цветным кушаком.

Неподалеку от ворот, но так, чтобы это не мешало проходу, была сложена высоченная куча хвороста. Еще дальше стоял старенький автобус, что привез на свадьбу городских артистов.

Мне вдруг вспомнился дервиш. Сколько еще часов ему добираться до кишлака?

— Пойду узнаю, здесь ли сухорукий. — Змеелов выбрался наружу и двинулся к дому.

Люди, мим которых он проходил, почтительно здоровались, прижимая руку к груди.

— Давай пока перекурим на свежем воздухе, — предложил я Абдунасиму.

Едва за мной захлопнулась дверца, как по толпе будто пробежали электрические искры. Назойливого любопытства никто не проявлял, но почти телепатически я воспринимал, о чем они сейчас думают: это тот самый русский, что подбросил Пашу-ака и помог артистам? С какими мыслями он приехал? Чего хочет?

Тем временем змеелов достиг ворот и, остановившись перед аксакалами, вступил в церемонную беседу.

— Хорошая музыка, — сказал я Абдунасиму. — Способствует аппетиту.

Он сощурился:

— Однажды Ходжу Насреддина пригласил на свадебный той известный музыкант. Перед тем как подать угощение, хозяин решил оказать гостю особое уважение и поинтересовался: на каком инструменте сыграть для него? На дутаре, комузе, рубабе, нае или ситаре? Проголодавшийся Ходжа ответил: самая сладкая музыка сейчас — удары шумовкой по котлу.

— Надеюсь, именно эту музыку мы услышим, когда вернемся в вагончик, — предположил я.

Змеелов по-прежнему неторопливо беседовал со старцами, словно забыв о своем обещании.

Зато нас заметил водитель автобуса и, дружелюбно улыбаясь, направился в нашу сторону.

Теперь я рассмотрел его получше. Пожалуй, колобком я окрестил его напрасно. Несмотря на полноту, в нем чувствовалась физическая сила и та наивная жизнерадостность, что свойственна людям, не обремененным проблемами. Тюбетейка не скрывала, а, скорее, подчеркивала его изрядную плешь спереди, хотя ему едва ли перевалило за тридцать.

— Как доехали? Все хорошо? — По-русски он говорил бегло, но с сильным акцентом.

— Спасибо, прекрасно. Надеюсь, и у вас полный порядок? — в том же духе ответил я.

— Э-э, старый автобус… — вздохнул он. — Совсем старый. Как те старики, что сидят в воротах. Вернусь, буду ремонтировать. Если достану запчасти.

— А где ваши красавицы?

— Отдыхают. Вечером будет представление. Приходите. Очень интересно.

— Обязательно придем, если нас пригласят.

— На свадьбу вас пригласит хозяин, — как о чем-то, не подлежащем сомнению, сообщил он. — А я приглашаю на представление. Здесь, на площади. После захода солнца.

— Спасибо, постараемся.

Змеелов все еще общался с аксакалами.

— Меня зовут Боки. — Водитель протянул мясистую ладонь.

— Дмитрий. А это Абдунасим, хотя, думаю, с ним вы уже подружились.

— Да, да! — в один голос ответили оба.

— Яхши, Дмитрий-ака! Яхши, Абдунасим! Рахмат за помощь. Вы нас выручили. Один танец наши девушки исполнят специально для вас.

— О, это зрелище пропустить нельзя!

— Зачем пропускать? — Боки потоптался еще немного и вздохнул: — Э-э, надо ремонт делать. Совсем старый автобус. Пойду.

— Дорогая свадьба, — заметил Абдунасим, когда водитель отошел подальше. — Пригласить артистов, тем более в горный кишлак, может только очень состоятельный человек. Заплатить, сделать подарки… Этот Боки тоже увезет одного-двух баранов…

Павел наконец-то вошел во двор.

Я выслушал с десяток историй о Ходже, выкурил еще одну сигарету, а он все не возвращался. Должно быть, подробно рассказывает Джамалу о нас. Возможно, делится подозрениями. Этот змеелов — еще тот типчик! Похоже, он так и не поверил в легенду о малой ГЭС. Кроме того, я начал тревожиться за Ирину. Оставляя ее одну, я не предполагал, что визит к хозяину кишлака затянется надолго. А ведь сейчас она совершенно беззащитна.

Я уже собирался сам идти на поиски, когда в проеме ворот показался Павел в сопровождении человека, при виде которого мне невольно вспомнилась иллюстрация к басне Сергея Михалкова:

Это странно, поскольку, строго говоря, Джамала нельзя было назвать ни одноруким, ни одноглазым. Левая рука хоть и висела плетью, но наличествовала, а место утраченного глаза занимал, видимо, стеклянный, столь искусно изготовленный, что разницу мог заметить только информированный человек. При этом, однако, Джамал держал голову немного набок, что придавало ему сходство с ястребом, высматривающим добычу. Назвать Джамала стариком не поворачивался язык: он был сух, жилист и подвижен. Готов биться об заклад, что Джамал поднимется по «великому овечьему пути», не потеряв дыхания. На нем был дорогой халат с золотым шитьем, но я без труда смог бы представить его и в европейском костюме.