— Да тише же! Убить вас хотят, голубчик, — дрожащим голосом наконец выговорил Ильин. — А я не хочу этого. Мои руки чистые, и чистыми останутся до гроба.

Чургин был немало изумлен: ведь Ильин его противник, и несомненно был одним из заговорщиков. Верить ему или не верить?

— Это верно? Может, так — поболтали только по пьяному делу?

— Зря я вас тревожить не стал бы, — ответил Ильин. — Кровавое дело замышляют. Меня вот на сговор тоже позвали.

— Где и когда? — спросил Чургин.

— В номерах Кальянова. Сегодня вам, пожалуй, еще нечего опасаться. Сегодня только договариваться будут. Ежели что — постараюсь дать знать.

— Ну что ж, спасибо, папаша, — поблагодарил Чургин, и старик Ильин исчез в темноте.

В девять часов вечера Чургин послал Стародубу записку с сообщением, что работы в шахте возобновились, и заторопился домой: на десять часов было назначено экстренное собрание кружковцев. Он пришел домой, как всегда, спокойный, неторопливый, но душа его впервые была полна острой тревогой.

На кровати лежал Леон, возле него сидели Ольга, Варя и только что приехавшие из хутора Егор Дубов с женой и тихо разговаривали. Малыш прыгал на коленях у жены Егора, смеялся и все тянулся к чубу казака, выкрикивая что-то только самому ему понятное.

Пожав руки гостям, Чургин подошел к больному. Леон лежал с закрытыми глазами, на животе у него стояла кастрюля со льдом. Лицо его было красно, брови страдальчески приподняты, но он молчал.

Чургин взял его за руку, достал карманные часы и сосчитал пульс.

— Сто десять. Плоховато, брат. Симелов был?

Варя передала записку Симелова. Там было написано: «Кровоизлияние в брюшной полости, опухоли от ударов. Возможно воспаление брюшины. Установим окончательно завтра».

Малыш задорно смеялся, увидев отца, потянулся к нему, но Чургин сожалеюще развел руками и посмотрел на часы. Часы показывали девять часов тридцать минут.

— Грязный я, сынок, и некогда мне, — сказал он, но потом взял его на руки, подбросил несколько раз к потолку и пристально посмотрел на него. «Да… Ну, ничего, сынок. Сегодня твоему батьке еще ничего не грозит», — подумал он и, стараясь не выдать своего волнения, отдал малыша Егоровой жене и стал умываться.

Егор поведал о своем горе. Здоровье его мальчика ухудшилось. Симелов не стал скрывать: процесс медленного заражения крови подходил к концу, и мальчику грозила смерть.

— В Харьков, говорит, надо бы везти, тут нет таких лекарств. А куда мне его везти, как я и так пролечил на него все хозяйство? — с грустью проговорил Егор.

Чургин перебрал в памяти все, чем он и Симелов могли бы помочь Егору, но оба они были беспомощны.

— Хорошо, я сегодня поговорю с Симеловым, может, в Новочеркасске можно помочь мальчику — поедете к Оксане.

Егор, как бы извиняясь, тихо промолвил:

— Вы уж не обижайтесь, Илья Гаврилыч, что надоедаем вам. Я голову потерял через это. Не знаю, куда теперь и кидаться.

Чургин хотел сказать, чтоб не отчаивался, но в это время Леон заметался в постели и громко сказал:

— Илюша, тебя кто-нибудь бил? По щекам били?

Чургин переглянулся с женой и тревожно посмотрел на Леона.

— Бредит, — шепнула Варя.

— Били, брат, и не по щекам, а по затылку и по другим местам. Ты спи.

— А ты убивал кого-нибудь? — не унимался Леон. — О-о, я знаю, ты если ударишь — сразу убьешь.

— И я бил, брат; не убивал, а так, слегка ребра мял. Ты бредишь. Ольга, дай ему льду.

У Ольги тоска стыла в глазах. Только что она была возле гроба Мартынова, жениха. Теперь Леон бредит. Что делается на земле? Как жить, если знаешь, что каждый день таит смерть? Тяжко было Ольге, но она крепилась.

Чургин сел обедать, выпил рюмку водки, но она не оказала на него никакого действия, и только щеки его слегка порозовели. Перед вторым блюдом он налил еще рюмку, поднес ее к лицу и задумался, наклонив голову.

Варя почувствовала: что-то случилось. «В такие минуты пить? Да и пить-то ему не хочется. Что-то не так», — подумала она.

Чургин поставил рюмку на стол, поднялся и, бросив взгляд на часы, сделал несколько шагов по комнате и начал одеваться.

Всем стало ясно: случилось что-то, кроме того, что всем было известно, и каждый, наблюдая за Чургиным, ожидал, пока он что-либо скажет. Но он только промолвил, обращаясь к Леону:

— А все-таки молодец ты, брат! Твои горячие слова заставили многих призадуматься. Ты слышишь меня, Леон?