— Это я, дядя Игнат, — услышал он голос Яшки. — Доброе утро!

Игнат Сысоич неуверенно подал ему руку, спросил:

— С чего это ты в хлеб забрался?

— Сидел смотрел на вас с отцом, — ответил Яшка. — Да жалкую, что вы ему нос не раскровили, батьке моему.

Игнату Сысоичу не верилось: слыханное ли это дело, чтобы сын так говорил об отце!

Яшка угостил его папиросой. Потом сунул ему в руку золотую пятерку и сказал:

— Это от нас с Аленкой, дядя Игнат. Не подумайте… мы сами живем с ним, как собака с кошкой.

Яшка повернулся и быстро зашагал в направлении своего тока, а Игнат Сысоич остался на месте с золотой пятеркой в руке, изумленно смотря ему вслед.

Леон лежал возле балагана, курил. Жалко было ему загубленной пшеницы, и он находился еще под впечатлением ссоры с Яшкой. Но сейчас, поразмыслив, он думал о другом. «Когда же придет конец самоуправству богатеев и атамана? Сегодня — пшеница, до этого — овца, там — капуста, камыш, сутки пребывания отца в холодной за несчастный полтинник! Где же справедливость, закон? Совесть, наконец? Зачем же пускать мужиков в хутора, если с ними можно поступать, как со скотиной? Земли не дают, толоки не дают, на сход не пускают и шкодят на каждом шагу. Какая это жизнь, ежели одному в три горла всего достается, а ты — хоть волком вой! И при Некрасове так жил наш брат, как пишется в „Железной дороге“, и рабочий народ так живет — лишь бы с голоду не подохнуть, как говорит зять. Нет, так жить невмоготу. Надо искать новую жизнь», — рассуждал он и спрашивал себя: «А где эта новая жизнь? И есть ли она? Чургин прошлый год говорил: надо бороться за эту жизнь. Значит, ее нет».

Он встал, задержал взгляд на коробке со спичками. Посмотрев в направлении полей Нефеда Загорулькина, он подбросил на руке спички и задумался. «Да, надо подыматься. Чургин дельные слова говорил. Бороться с богатеями и атаманами насмерть».

Вернулся Игнат Сысоич и стал советоваться, что делать. Леон коротко отрезал:

— Красного петуха пустить. Бороться надо с ними!

Игнат Сысоич испуганно понизил голос и прошептал:

— Ты в своем уме? На каторге сгниешь, сумасшедший! И из головы выкинь борьбу свою дурацкую. Мыслимое ли дело — палить?

— Ну, и так измываться над человеком — немыслимое дело! — со злобой ответил Леон.

— Тише болтай, дурень!

С этого часа у Игната Сысоича прибавилась еще одна забота: отговорить Леона от страшного дела.

Когда совсем рассвело, Игнат Сысоич сходил к Фоме Максимову. Осторожный приятель его посоветовал и на этот раз стерпеть, а не жаловаться атаману, так как это ни к чему доброму не приведет.

Тогда Игнат Сысоич пошел на ток к своему соседу и хозяину земли, казаку Степану Вострокнутову.

Степан выслушал его и тоже сказал:

— Не стоит связываться с ним, с Нефадеем, Сысоич. Мы, казаки, не можем с ним совладать, а об тебе и гутарить нечего. Я скину тебе за аренду рублей пять, если хочешь.

Игнат Сысоич поблагодарил его, а сам подумал: «Нет права — правды все равно не добьешься. А деньги Яшке надо вернуть, это он, шельма, неспроста дал».

В полдень на ток Дороховых приехал верховой и велел Игнату Сысоичу явиться к атаману.

Леон хотел ехать и объясниться как следует. Но именно этого-то и нельзя было допускать: Леон мог переночевать в холодной. Торопливо умывшись, Игнат Сысоич, охлюпкой на своей кобыленке, поехал к атаману сам.

В правлении к нему подошел Степан Вострокнутов. Оглянувшись на стоявших в углу казаков, он тихо спросил:

— Приехал-таки? Казаки гутарют, вроде ты подкарауливал Нефадея.

— Какой дурак эту брехню пустил?

— Да Нефадей — какой! Он тут такое намолол куманьку своему Василь Семенычу, что вроде вас там целая полусотня была, на степу.

Игнат Сысоич горько усмехнулся. Он и сам понял, что Загорулькин наплел своему куманьку с три короба.

Атаман Калина встретил Игната Сысоича строго.

— Ты сю ночь чего подкарауливал Загорулькина?

— И не думал. Он скосил мою пшеницу, а я пошел посмотреть — только и всего. Сам хотел вам жалобу подавать, Василь Семеныч. Что же оно такое выходит? Чужой хлеб…

Калина прервал его:

— Жалоба жалобой, а вот если ты будешь казаков подкарауливать и в карманах кинжалы носить, я приму меры. Можешь и с хутором распрощаться.

— Это за мою-то пшеницу, значит? — спросил Игнат Сысоич, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — «Кинжалы!» Здорово вы, Василь Семеныч…

— «Мою пшеницу», — с насмешкой перебил атаман. — Я сказал, за что.

— Та-ак. Выходит, я же и виноват, что мой хлеб возле дороги растет? Что ж, придется сказать дочке, чтобы в Черкасском узнала там, возле наказного атамана: мол, можно над дорогой пшеницу в Кундрючевке сеять, или как?

Калина важно поднялся из-за стола, метнул на Игната Сысоича злобный взгляд. Закуривая папиросу, спросил, ухмыльнувшись:

— А твоя дочка за наказным атаманом никак?

— За наказным не за наказным, а недалеко кой от кого, — с гордостью произнес Игнат Сысоич, торопливо надевая измятый картуз.