Полгода Леону потребовалось, чтобы стать подручным вальцовщика на мелкосортном стане. Опасная и жаркая была эта работа, но почетной считалась профессия прокатчика и заработка давала сорок рублей в месяц. Алене трудно было с непривычки жить на такой заработок, и она в первые месяцы совместной жизни с Леоном добавляла деньги из своего приданого, но их ненадолго хватило, и жить становилось все труднее. Однако Алена ни слова об этом не говорила и попрежнему всякий раз с тревогой провожала Леона на завод и с нетерпением ожидала его возвращения.

Обычно Леон приходил с работы во-время, но, пообедав, уходил к Ткаченко, как он говорил, и возвращался лишь поздно ночью. Когда же он работал в ночной смене, то целыми днями попрежнему читал книги и делал какие-то записи в тетради. Книги и тетради он прятал, о прочитанном не рассказывал, и Алена беспокоилась о нем все больше. «Почему он стал таким молчаливым? И Ольга перестала ходить к нам. Или они тайком встречаются?» — невольно думалось Алене.

В один из февральских дней Леон пошел на работу в ночь раньше обычного, когда еще было светло. Алена проводила его за ворота, как всегда, спросила:

— Ты завтра рано придешь?

— После гудка. А что?

Алена недоверчиво посмотрела на него грустными глазами, и Леон заметил, как щеки ее залил густой румянец.

Она молча порывисто обвила его шею теплыми руками, поцеловала в щеку и тихо сказала:

— Завтра поговорим.

Леон задумчиво пошел улицей. «Ревнует к Ольге», — подумал он, и душа его наполнилась смутной тревогой.

От поселков, от бесчисленных домиков с бугров спускались к заводу рабочие. Много тут было этих домиков. Маленькие, словно игрушечные, они начинались у завода, длинными рядами разбегались от него во все стороны, на бугры, и пестрели там, как скворешни.

На виду у рабочих поселков, возле реки, прижавшись к земле, прячась средь деревьев, тихо жили хутора.

Часто видел Леон и подернутые туманом хутора и блуждавших возле завода парней, приходивших сюда искать заработка, и всякий раз, вспоминая свой уход из Кундрючевки, думал: «Сколько же таких хуторов есть на русской земле и сколько бедных людей живет в них? Живут люди, маются и каждый надеется зажить лучше, как батя мой. Кто им откроет глаза и скажет, что они зря надеются на судьбу?»

С этими мыслями Леон пришел в прокатный цех.

Дневная смена мелкосортного стана заканчивала работу. Возле обжимной клети взад-вперед ползала раскаленная болванка. Вот красный брус железа огненным удавом вынырнул из валков и, сгорбившись, мягко упал на чугунные плиты пола. Вальцовщики схватили его длинными клещами, опять направили в валки, и он, мелькнув в облаках пара, исчез. Так, много раз проходя между валками, он становился все длиннее и тоньше.

Вот вальцовщик последней клети стана, Бесхлебнов, поймав клещами малиново-красную полосу, направил ее в щель, чтобы подать на другую сторону своему напарнику Зайцу, но привычная рука его дрогнула, из-за парящей воды, что омывала валки, щели не было видно, и полоса не пошла. Бесхлебнов нервничал, торопился, силясь направить в верхнюю щель, а нижняя пара валков все гнала и гнала к нему нескончаемую красную ленту. Вдруг она вырвалась из желобка, змеей взвилась под самую крышу и, падая на землю, в одно мгновение накрыла Бесхлебнова двумя петлями.

— Тика-а-ай! — крикнул Лавренев.

— Давай гудо-ок!

— Кле-ещи на плечо-о! — кричали другие, но их голоса терялись в неистовом грохоте стана.

Бесхлебнов, оставив в направляющей щели остывший конец полосы, ловким движением клещей сбросил с себя полосу и хотел перепрыгнуть через нагромоздившиеся вокруг него огненные петли, как вдруг валки увлекли конец ее в щель. Для всех стало очевидным: вот-вот, распутываясь, огненная полоса прижмет вальцовщика к стану и перережет надвое.

— Конец руби!

— Руби-и! — кричали со всех сторон.

Старшой Александров бросился к стану и, рискуя быть перерезанным, заработал топором.

Машина замедлила ход, в этот момент валки проглотили конец полосы: Александров успел перерубить ее.

Шатаясь, Бесхлебнов вышел на площадку, рукавом утер мокрое лицо. Плечо у него было обожжено, и на нем вздулись желтые водянки; спину от плеча до пояса пометили две коричневые полосы обгоревшей кожи. Его обступили вальцовщики, послышались голоса:

— Эх, дура-голова! Счастье твое, что успели перерубить полосу, — сказал Заяц.

— Да, быть бы тебе на том свете, парень, — посочувствовал дед Струков. — Прошлый раз Семку так же прижало — и пополам.

— Семку. А того молодого, — как его? — в живот ударила, а в спину вышла.

— Душегубы! Никаких заграждений нет, чтобы народ уберечь от смерти.

Леон качнул головой, мрачно сказал:

— В шахте бывало забурятся вагоны — и пропал человек, в лепешку раздавит. Так там хоть сразу убьет, а тут — прямо как кабана осмолило.