Утром приехали два казака и обшарили все уголки комнаты.

Алена испугалась, ни потом нашла в себе смелость протестовать:

— Вам кто дал право лазить по чужим сундукам? Что это вы тут за порядки вздумали наводить в наших бабьих тряпках?

— А ты, молодаечка, лучше язык попридержи за зубами, — ответил один из казаков.

— Нечего мне молчать. Я вот брату напишу, так он живо образумит вас. Я сама казачка, и не дюже вы мне страшны такие!

— О-о! Станишница? Откелича ж ты такая строгая?

— Черкасской станицы. «Откелича»!

— А братенек, он как?

— Он помещик, а не «как».

Казаки переглянулись, не зная, верить или нет.

— Постой, ты не из Кундрючевки? Не Нефедова дочка?

— Загорулькина я, — ответила Алена.

— Да ну? — заулыбались казаки. — А мы из Садков, соседний хутор с вашим, зерно у вас всегда мололи. Ну так вот что, молодка. Скажи своему мужику, чтобы он на время куда-нибудь того, смотал удочки. Ищут его жандармы. А нам твой мужик нужен, как прошлогодний снег.

Когда казаки уехали, Алена заметила на улице Чургина и какого-то человека в пенсне. Увидав казаков, они замедлили шаги и не спеша прошли мимо двора Горбовых. Алена выбежала за ворота и окликнула:

— Илья Гаврилыч!

Чургин обернулся к ней, хмуро посмотрел, будто не узнавая. Видя, что казаки уехали и Леона с ними не было, он улыбнулся и подошел к Алене.

— Не узнал, богатая будешь. Ну, здравствуй, сестра.

Войдя со своим спутником в дом и увидев беспорядок в комнате, он спросил:

— Обыск делали? Ничего не взяли?

— Они уже второй раз приезжали, — ответила Алена. — Не взяли ничего.

— А Леон где?

— В поле, с ветром вдвоем.

— Хорошие речи приятно слушать, — опять улыбнулся Чургин. — Ну, а ты как — не испугалась?

— Попервости испугалась, а потом отчитала их так, что больше они не приедут. — И Алена рассказала о своем разговоре со станичниками.

Чургин похвалил ее за смелость, а за то, что она окликнула его, мягко пожурил:

— Я знаю, милая, где вы живете. Но раз я прохожу мимо, ты не должна меня окликать. Пора, сестра, привыкать к нашей жизни… Усатый такой человек был у вас?

— Ничего, привыкну. Цыбуля? В полиции он.

У Чургина сразу пропало шутливое настроение. Переглянувшись с человеком в пенсне, он устало опустился на стул и попросил Алену немедленно разыскать и привести Ольгу.

Леон жил у Степана. В первое время он не находил себе места, часами сидел в хате, думал о стачке, о Луке Матвеиче, о том, почему рабочие опять потерпели поражение. Раньше ему казалось, что стоит рабочим выступить дружно, разом бросить работу, и хозяин уступит. Но вот уже две стачки видел он на своем коротком рабочем веку, в обеих принимал участие, — и обе закончились разгромом рабочих. Значит, сильны, очень сильны хозяева и власти, и с ними куда тяжелее бороться, чем это раньше представлялось ему.

Так думал Леон и старался понять главную причину поражения. Но чем больше он размышлял об этом, тем яснее становилось ему, что дело тут не в неопытности забастовочного комитета и даже не в Ряшине, а в чем-то другом, что и Лука Матвеич вряд ли смог бы изменить. Ведь не смог же Чургин довести до успешного конца стачку на шахте. А в «Манифесте коммунистической партии» Маркс говорит, что пролетариат сильнее своих угнетателей. И Лука Матвеич говорил на заводском дворе, что в стачке — сила. «Так почему же эта сила не побеждает?» — спрашивал себя Леон и не находил ответа.

На хутор пришел Ткаченко, но ничего утешительного не принес. Арестованные сидели в полиции, неарестованные работали или ходили без дела. Некоторые подали прошения директору с просьбой принять их на прежнее место.

— Пошел искать работу у «Юма» один Александров. А Бесхлебнов все еще в больнице, — невесело закончил Ткаченко.

— Так. Ну, а мы с тобой куда поедем и что искать будем? — спросил Леон, горько усмехнувшись.

— Подождем еще немного, — ответил Ткаченко. — Если приема не будет, тоже пойдем на Юмовский завод. Месяца два я продержусь огородом.

Леон задумчиво прошелся по комнате, поправил наброшенный на плечи пиджак и решительно заявил:

— Нет, Сергей, я уже наездился и никуда отсюда не тронусь. Будем бороться.

Ткаченко покрутив кончики усов, искоса взглянул на Леона. Тот ходил по комнате медленно, спокойно, шаги его были твердые, и Ткаченко подумал: «С характером парень и не по возрасту серьезен», — а вслух сказал:

— Да и мне не особенно хочется разъезжать, но и без дела ходить нехватает терпенья. Вот разве что охотой заняться? А тебе, по-моему, лучше пока что на завод не показываться. Мне кажется, тебя метят посадить рядом с Иваном Павлычем за решетку.