Каганец мерцал тусклым красноватым пламенем, в комнате было сумеречно, и она наполнилась какими-то неясными тенями.

Леон поправил лежавшую в масле на блюдце тряпочку. Она вспыхнула ярким пламенем и отбросила на стену огромную прямую тень Леона.

На другой день Ткаченко опять пришел к Леону, на этот раз с Чургиным и незнакомым человеком в пенсне, которого Чургин назвал представителем губернского комитета Поляковым.

Поляков по профессии был юристом и сразу повел расспросы об обстоятельствах ареста Луки Матвеича, о том, кто знает его на заводе и где он находился во время стачки.

— Будем добиваться освобождения. Во всяком случае, есть смысл попытаться, — заключил он и стал расспрашивать о полицейском начальстве.

Ткаченко рассказал ему, что знал, и Поляков тотчас же ушел с ним, условившись с Чургиным о встрече на квартире у Кулагина, бухгалтера главной конторы завода.

Чургин остался ночевать у Степана, и Леон почувствовал себя, как дома.

— Как там Варя, сын? Батя к вам не приезжал? — начал расспрашивать он зятя.

— Варя ничего, бегает, и сын бегает. А бати не было. Да ему теперь некогда — план расширения хозяйства, наверно, составляет, — шутил Чургин. — Он тебя в помощники приглашал, мне Варя говорила…

— Приглашал. Мне везет на помощника, — усмехнулся Леон. — Батя приглашал, Яшка звал, недостает, чтобы тесть еще позвал в приймы. Алена уже говорила: не надо было, дескать, уезжать из хутора.

— Уже? Рановато. За тобой казаки приезжали. Алена здорово их отчитала.

— Опять были?

Чургин рассказал об обыске и заметил:

— Это хорошо, что Алена такая бойкая, а вот гордиться тем, кто ее брат, ей не следует. Впрочем, давай поговорим о делах. Рассказывай все по порядку, — предложил он и, закурив папиросу, положил портсигар перед Леоном.

В хате было тепло. Слышалось, как в другой половине Степан спрашивает у сына: «Ну, а почему бывает то день, то ночь?».

Чургин снял суконный пиджак, оправил черную сатиновую рубашку и, пригладив мягкие короткие волосы с пробором с левой стороны, сел на потемневший от времени плетеный из лозняка стул.

Леон говорил торопливо, словно боялся, что им помешают, но Чургин слушал и не переспрашивал. Скрестив руки на груди и пуская под потолок дым от папиросы, он смотрел в одну точку, и лицо его было спокойно. Казалось, ничто его не волновало и он сам знал все отлично и лишь проверял Леона: понимает ли он значение событий на заводе и научили ли они его чему-нибудь. Но Леон никаких заключений не делал, а только с возмущением перечислял то, что видел.

— Горячий ты, брат, все еще слишком горячий. А горячность иногда ведет к ошибкам. Ты стрелял в Галина? — неожиданно спросил Чургин.

— Я.

— Зря. Большая политическая ошибка! Ты убил одного негодяя, а они посадили в тюрьму двадцать рабочих. Это Овсянникову подстать, а не социал-демократам. Мы осуждаем индивидуальный террор. Разве убийством отдельных личностей можно изменить существующий порядок? Разве можно чего-нибудь добиться, когда один стреляет, а все ничего не делают? Нельзя! Надо подымать всех рабочих. И не только против галиных и сухановых, а против всего существующего строя. Настоящие революционеры должны спокойно продумывать все и уметь делать выводы.

Леон чувствовал, как горит лицо, уши, все тело. Стыд и досада на себя за такую оплошность охватили его.

А Чургин продолжал отчитывать его:

— Умнеть мы с тобой должны на этих стачках — шахтерской и вашей, заводской Причина нашего поражения в обоих случаях одна и та же: слабы не рабочие, а мы, социал-демократы. Партия наша слаба. Мало еще у нас марксистски образованных людей, да и те зачастую не умеют сочетать свои теоретические знания с революционной практической работой. Ты вот почитываешь нелегальную литературу, а этого, брат, еще мало. Надо, чтобы прочитанное, как свет во мраке, вело нас к намеченной цели, а мы чтобы вели за собой других. Не сразу все пойдут с нами, и не скоро еще мы научимся хорошо руководить массовыми выступлениями пролетариата. Да многие и не знают еще наших идей, многим затуманивают головы всякие рабочие «просветители» или такие люди, как Ряшин. Но мы тем упорнее должны пробуждать революционное сознание рабочих.

— С Ряшиным мы на заседании комитета чуть не подрались. Но он — учитель, был в ссылке и старый рабочий завода. Трудно мне с ним тягаться, — признался Леон.

— Трудно, не спорю, — согласился Чургин. — Чтобы успешно выступать против Ряшина, тебе надо серьезно подучиться и засесть за книги по-настоящему. Быть может, следует даже ради этого пожить пока в хуторе.

— В Кундрючевке? Слушать, как батя собирается богатеть?

— Батя пусть собирается богатеть, а ты будешь готовиться к другим делам. Именно там, в Кундрючевке, тебе никто не будет мешать. А здесь тебя могут засадить за решетку. Кстати, Лука Матвеич возлагает на тебя большие надежды…

Леону приятно было услышать такое мнение о себе Луки Матвеича, но в хутор ехать ему не хотелось. Ничто теперь уже не влекло его в Кундрючевку.

— Я в хутор не поеду, — хмуро проговорил он. — Лучше уж на другой завод.

— На другом заводе не было стачки и, быть может, нет и такой организации, а тут все есть. После такой стачки здесь будет самая благоприятная почва для работы. На руднике Шухова, после того как ты ушел, стало два кружка, да и на соседних шахтах появились.

— Здорово! — удивился Леон. — Но там все ты делаешь, а тут Ряшин всем управляет.