— Анна! Это ты? — вполголоса спросила Ольга, но девушка не откликнулась.

— Анна, постой! Анна! — крикнула Ольга, в первое мгновение еще не понимая, в чем дело, потом с грустью проговорила: — Эх, дура!

Постояв немного, она решительно двинулась вслед за откатчицей.

Чургин долго разминал папиросу, пока не изломал, и, швырнув ее в грязь, быстро зашагал к конторе.

— Иван Николаич у себя? — обратился он к маленькому бородатому привратнику.

— Только что ушли.

Чургин подошел к нему, тихо спросил:

— Кто у него был сейчас, Епифаныч?

Привратник оглянулся по сторонам, таинственно зашептал:

— Девка какая-сь, Илья Гаврилыч. Они у него через день да каждый день.

«Нет, я обязан доложить управляющему», — сказал себе Чургин. Выйдя из конторы, он постоял немного, все еще думая о штейгере, и, вспомнив, что сегодня должны были пустить новый насос в камеронной, направился к шахте.

Леон пришел к Чургиным, когда Вари не было дома, и ему пришлось немного подождать ее. Поставив в коридоре свой сундучок с пожитками, он вышел на улицу и осмотрелся.

Вот он и на шахте — той самой, одно упоминание о которой вызывало у людей страх. И он с нетерпением стал рассматривать деревянное надшахтное здание и венчавший его копер с молоточками, огромный, уходивший в небо бугор породы, окутанной беловато-синим дымом, четырехгранную каменную трубу, штабели леса, бунты угля, рабочие домики, конторские казармы. Все это находилось на виду у него. И странно: во всем этом он не видел ничего страшного. Все было так обыкновенно и так спокойно стояло на своем месте и ничем не поражало, что он с недоумением заговорил сам с собой:

— А рассказывали: «шахта». Ну, высокая труба из камня, такие же, как и у нас в хуторе, постройки вон разные, и каланча какая-то с колесами и молоточками, — перевел он взгляд на копер и посмотрел на породу. — Гора только какая-то чудная: в дыму вся и горит. И угля много. Кундрючевке на весь век хватило бы. А хаты — как наши землянки, только еще бедней, и черно кругом от сажи. А эти, длинные, похожи на конюшни, — озирался он на казармы.

Леон повеселел. К великому своему удивлению, он почувствовал такое душевное спокойствие, как будто он не на шахту приехал, а на базар в станицу, где все стало привычно и понятно до мелочей. Тревоги его исчезли, тяжесть, с которой он уехал от Оксаны, прошла, и ему стало смешно, что он боялся этой злосчастной шахты. И — непонятное дело — у него сразу сместились масштабы. Кундрючевка казалась ему сейчас такой далекой и маленькой, и уехал он будто из нее так давно, что она даже не влекла к себе. Что-то близкое и большое почувствовал и увидел он в шахте и проникался к ней, к ее людям, ее сооружениям каким-то необъяснимым уважением.

Варя появилась неожиданно, так что Леон и не заметил — откуда. Еще издали она обрадованно сказала:

— Приехал-таки? А я думала, ты ни за что не расстанешься со своей Кундрючевкой. Ну, здравствуй!

— A-а, молодая мамаша! — заулыбался Леон, идя навстречу сестре. — И не писали… Ну, здравствуй, сеструшка! С кем же тебя: с девочкой или с парнем? Илюша хвалился: мол, девочку ждем.

— Парень. Мал ростом покуда, но в отца будет, по всему видать.

— Значит, в начальники выйдет.

— О, тут он такой начальник — не дай бог. Всей казарме покою не дает.

— А большой начальник на работе? Он когда приходит?

— На работе. Приходит так, что я думаю в шахту подушку ему отнести; я его совсем не вижу. Проснусь — лежит на кровати; а когда пришел — не знаю.

Чургины жили в казарме. Казарма была разделена длинным коридором. По одну сторону его было несколько квартир, по другую — две огромные комнаты для холостяков-одиночек, но в них жили и семейные.

Как и у соседей, квартира Чургиных состояла из одной небольшой комнаты. Справа от входа возле глухой стены была печь с коробом. Дальше от нее, в углу, завешенная длинным цветным пологом, стояла кровать; на ней, между разведенными половинками полога — розовое тканевое одеяло, стопка подушек в синих наволочках. Слева от входа, в углу, — шкаф для посуды; дальше, между двумя окнами, стол под серой клеенкой. В четвертом углу, против кровати, — иконы, завешенные с боков полотенцами, подвязанными голубыми бантами; под ними — угольник, покрытый белой вязаной скатертью. И, наконец, между угольником и кроватью, у третьего окна, — бамбуковая этажерка с книгами. Не очень-то богатое было убранство квартиры у Чургиных.

Леон был немного разочарован. Он ожидал, что у Чургина, если и не такие хоромы, как у Оксаны, то, по крайней мере, большая, просторная квартира, а оказалось, что тут негде поставить даже вторую кровать. И он еще раз увидел, как далека Оксана от его родных и даже от Чургиных. Но ему не хотелось говорить сейчас об этом, и он только бегло несколько раз посмотрел на этажерку и сказал:

— Ничего квартирка, для двоих хватит.

— Хватит и для четверых, считай! Ты же насовсем, я думаю? — спросила Варя из-за полога, где укрылась кормить ребенка.

— Собирался не в гости, а как получится — не знаю.

Раздевшись, Леон умылся с дороги, причесал волосы.

Еще раз глянув в окно, на шахту и ее окрестности, он подошел к этажерке и стал рассматривать книги. Он брал их осторожно, медленно листал страницы и бережно ставил на место.

Варя готовила обед, расспрашивала о родных, о знакомых, интересовалась, кто из ее подруг вышел замуж и за кого, и Леон только успевал отвечать. Потом он сказал:

— А ты знаешь, откуда я сейчас приехал? От Аксюты — Ксани теперь она стала. У нас и имен таких нет в хуторе.