Проснулся Чургин-маленький. Чургин-большой подошел к люльке, нежно заговорил:

— A-а, не желаем мокрым лежать? А еще шахтер! Ай-я-яй… Мать! — стал он будить жену, прикорнувшую на кровати.

Варя торопливо встала.

— И не спала, кажется, а не слыхала… Давно проснулся?

— Желторотые мамаши всегда так: и не спят — и не слышат. Дай сухую пеленку.

Пока Варя кормила малыша, Чургин привел люльку в порядок: разостлал чистую пеленку, взбил подушку. В это время пришли два человека. Один из них, в шляпе, в пенсне и черном осеннем пальто с бархатным воротником, был доктор Симелов, второй, в теплой тужурке, в сапогах и картузе, — шахтер Семен Борзых.

Чургин познакомил с ними Леона, взял с полки том Пушкина и сказал Леону:

— Почитай-ка, а мы поговорим о наших делах.

Леон взял книжку и сел к лампе. Через минуту до него донесся приглушенный голос Чургина:

— Лука приобрел новую литературу и пишет, что дело у него идет на подъем: собираются, читают. Советует и нам почитать народнические выдумки Левитского и статью Ульянова.

«О чем это они?» — подумал Леон и, не поняв ничего из разговора Чургина с гостями, стал читать «Евгения Онегина». Услышав во время чтения слова «народники», «кружок шахтеров», «арифметика», «русский язык», он решил, что речь идет об открытии на шахте народной школы.

Когда гости ушли, Варя постелила на полу рядом с печкой тюфяк, положила две подушки, одеяло, и Чургин с Леоном легли спать.

— Что это за люди были? Это самые и есть шахтеры? — спросил Леон.

— Один — шахтер, другой — из моих городских знакомых. Слышал наш разговор?

— Немного, но почти ничего не понял. Чудные какие-то слова — «народники». Что за люди?

— Народники? Были такие. Хотели мужика просветить и против властей поднять. Не туда смотрели, не там искали, не так думали.

— Не понимаю.

— Тогда слушай, брат… — И Чургин стал тихо рассказывать Леону о народниках.

Печка горела жарко. От раскаленной плиты беленый дощатый потолок казался лилово-розовым, и от этого в комнате стоял приятный, успокаивающий полумрак.

А под утро Чургин на носках ходил по комнате и одевался на работу.

Несколько дней Леон ничего не делал. Он бывал на шахте, присматривался к ее сооружениям, к людям, к их работе и ничего не находил для себя подходящего. И тут у него явилось сомнение: а сможет ли он вообще что-либо делать на шахте? Кому он нужен здесь, среди этих чужих, незнакомых ему людей? Кто захочет учить его шахтерскому делу?

С этими беспокойными думами возвращался он как-то домой.

День выдался пасмурный, но морозный. На улицах было безлюдно. Сверху, из серой мглы, медленно опускались на землю пушистые снежинки.

Леон шел по поселку Растащиловке и мельком рассматривал редких встречных ребят. Промокшие в шахте и черные от угля, одетые в жалкие, нищенские лохмотья, они почти бежали, торопливо перебирая обутыми в чуни ногами, спотыкались о кочки, и на них гремела обледеневшая одежда. У каждого из них в руках или на шее болталась лампа-бахмутка, некоторые несли подмышкой кусок угля или обрезок рудничной крепи. Ни с кем не задерживаясь, не разговаривая, они еще издали сворачивали к своим землянкам и быстро исчезали в них, как в норах.

Леону хотелось зайти в эти землянки, взглянуть, можно ли в них согреться и высушить одежду. Многие дворы были без ворот, в окнах многих домишек вместо стекол торчали серые и красные подушки. Ни в одном дворе не было видно ни курицы, ни поросенка, даже собаки не попадались на глаза.

И Леона охватила тоска. Жалко и обидно было смотреть на людей, на их захудалые жилища, и ему опять вспомнились распространенные слова: «Шахтер — это последний человек». Завтра, быть может, и он станет таким — шахтером.

Он ускорил шаг, стараясь больше не смотреть ни на поселок, ни на его обитателей. А когда поднял голову, перед ним была угрюмая, пустынная степь, уходившая в хмурые осенние дали. Вся она была покрыта рудничными буграми, испещрена выемками и железнодорожными насыпями, и только редкие зеленые полоски озими да маячившие кое-где небольшие скирды напоминали, что и здесь ходили пахари и сеяли зерно.

Дул легкий степной ветер. Через поле по-заячьи прыгал сухой куст перекати-поля. На пониклых, потемневших стеблях подсолнечника щебетали одинокие зяблики.

Леон смотрел в степные дали, на яркозеленые островки озими, и сердце его сжимала тоска. Давно ли степь была единственной отрадой его, его надеждой, смыслом его жизни? И вот его прогнали с нее — молодого, полного сил и здоровья. Никогда больше он не будет пахать ее, и щупать руками, и дышать ее пряными запахами; никогда не увидит теперь, как зажигаются и горят над ней утренние зори, не услышит, как поют птицы. В землю он должен лезть, под степь эту неоглядную, и там искать свое счастье.

С тяжелыми думами, угрюмый вернулся Леон на шахту.