«A, может, это феминистская история? — раздались еще голоса. — Или притча о том, как бестолково мы все там жили? — Предлагаю такую мораль: спасение — в искусстве. — A у меня вывод поскромнее: слава богу, что живем там, где пирожные не делят, а оставляют недоеденными. — Да? Зато тут были бы не вошки, а AIDS!»

«Повторяю, господа, это просто случай из личной жизни».

Посадка была проведена оптимально. Профессор З. встал заблаговременно и был на вокзале еще до подачи состава. Он взял билет до конечной станции с удручающим названием «Автомобильные парки», рассчитал место остановки третьего вагона, обычно наименее набитого, и занял стратегичесную позицию позади остальных пассажиров. Особняком стоял только (или этот образ возник задним числом?) сутулый мальчик с деревянным ящиком, в крышке которого были проделаны отверстия, по-видимому, для вентиляции. Когда подошел поезд, профессор наперерез устремился к намеченным дверям и первым вошел в вагон. Он выбрал понравившееся ему купе и расположился у окна, но спиной к движению, чтобы не дуло. Народу практически не было; кажется, мимо него прошли мальчик с ящиком, симпатичная молодая дама и представительный мужчина в черепаховых очках с большим портфелем шагреневой кожи. Во всяком случае, купе профессора осталось пустым, и можно было бы сказать, что спешка была ни к чему, если бы не эстетическое удовлетворение от точно выполненной операции. К тому же могло и не повезти, на первый поезд часто бывает давка, да и неизвестно, что делается в других вагонах.

Профессор усмехнулся этой привычной аргументации — переездов он боялся с детства. «Лучше два пожара, чем один переезд», — говорили взрослые и призывали на помощь человека-который. Это понятие применялось ко всем сферам жизни; транспортным его олицетворением был Василий Васильевич, смуглый гигант, появлявшийся в критические моменты переездов на дачу и поездок на юг, чтобы взять на себя переговоры с шоферами и проводниками, упаковку, погрузку, занятие мест. Родственники будущего профессора были все как на подбор малорослые евреи с встревоженнными глазами, и широкой спиной человека-который они словно щитом заслонялись от жизненных передряг. Сам профессор рос довольно хилым ребенком, перенесшим полиомиэлит, но в последних классах школы подоспела акселерация, он вытянулся и окреп; однако и сегодня, при всей своей внешней уверенности, он не отказался бы от услуг человека-который. Но поскольку такого человека не было, надо было поворачиваться самому. Он и поворачивался, и когда это приносило желанные плоды, про себя гордился сознанием выдержанного экзамена.

Пожалуй, желанные плоды это сильно сказано — желанного в сегодняшней поездке было мало. В сущности, ее конечная цель представляла собой еще один экзамен; думать о ней не особенно хотелось, а еще меньше хотелось приехать и оказаться на месте. Профессору предстоял доклад по работе, которая сама по себе не вызывала сомнений, но выход с ней на публику был другое дело. Учитывая это, а также что в аудитории могла находиться коллега, с которой у него связывались все более серьезные намерения, профессор постарался расцветить изложение.

Начинал он издалека — с того места в «Хулио Хуренито», где великий провокатор призывает Ленина обрушиться на интеллигенцию, занятую ненужными народу вещами: «Поэты пишут стихи о мюридах и о черепахах Эпира, художники рисуют бороды и полоскательницы» и т. д. Профессор предлагал слушателям опознать «стихи о мюридах», а в ответ на их растерянное молчание раскрывал загадку сам. Мюрид обнаруживался в «Заместительнице» Пастернака: фотокарточка героини, ожив, несется, как ветер, как паровоз и как… мюрид!? Тут профессор углублялся в обсуждение фонетической переклички между словами «мюрид», «жмуря» и «пари», а также вероятности заимствования мюрида из «Хаджи Мурата» Толстого.

Разделавшись с мюридом, он переходил к «черепахе Эпира» из мандельштамовской «Пиерии». Он отмечал, что если Пастернак приводит в бешеное движение недавний момент и апеллирует к современному классику, то Мандельштам, наоборот, останавливает мгновение, предшествующее превращению черепахи в кифару древнегреческим поэтом Терпандром. Но в античной мифологии кифару создает не Терпандр, а Гермес, и потому основную часть доклада профессор посвящал тем структурным средствам, которыми Мандельштам оправдывает свою поэтическую вольность. Речь шла о сопоставлении «беспалости» черепахи с «сухими перстами» Терпандра и о созвучиях, связывающих певца с его инструментом: Пиерии — первый — Архипелага — перстенек — передушили — нерасторопна — черепаха — Эпираспящую — перевернет — Терпандра — перстов — предчувствуя. Профессор залюбовался стройностью аргументации, но усомнившись, что этой аллитерационной цепочкой он сможет приковать внимание слушателей, а главное, слушательниц, проклял тот час, когда решился вылезть из своей кабинетной скорлупы.

К счастью, поезд тащился еле-еле, останавливаясь, что называется, у каждого столба. Его медлительность подчеркивалась оживленным движением на автостраде, шедшей рядом с путями. Внимание профессора привлек серый «Ягуар», который, динамично маневрируя, опережал остальные машины. Когда он ненадолго поравнялся с профессором, тот успел рассмотреть за рулем господина с телефонной трубкой; видно было даже, как шевелятся губы, потом машина ушла вперед.

«Мало ему ехать и обгонять, — вырвалось у профессора, — он еще хочет держать руку на пульсе мира. Гомеровский эпос исключал параллельный монтаж: пока мы следим за данным героем, происходящее в других местах наглухо замирает. Поезд тем и хорош, что выключает тебя из жизни, обеспечивая надежное алиби, — подобно монастырю или, если угодно, браку, что, впрочем, одно и то же: недаром монахини называются невестами Христовыми. Время останавливается; любовь, ревность, соблазны честолюбия остаются за порогом, предоставляя человека его неторопливым медитациям. Как там в анекдоте? Жена должна была решать мелкие вопросы, а муж — крупные. Крупных вопросов не встретилось… Под укрытием брака человек как бы пережидает жизнь, чтобы уже можно было, наконец, умереть. Звучит довольно мрачно, но все зависит от точки зрения. В чем счастье? В том, чтобы испытать «все», то есть и бедность, болезни, унижения? Или в том, чтобы тебя пронесло мимо подводных рифов? И потом, это только говорится «все». Взять ту же любовь — ведь и она не что иное, как алиби, только с обратным знаком. Человек хватается за нее как за предлог для риска, как за справку об освобождении от повседневности. И смертью он загипнотизирован ничуть не меньше — готовится отчитаться перед собой на смертном одре, что жил, дескать, полной жизнью, времени не терял. A старится даже скорее, чем не живший, так что выходит баш на баш».

Придя к этому стоическому выводу, профессор поглядел в окно и увидел старого знакомого — владельца «Ягуара». Тот по-прежнему висел на телефоне, но почувствовав на себе взгляд профессора, затравленно посмотрел на него из своего аквариума. «Festina lente, тише едешь, дальше будешь», — злорадно телепатировал ему профессор. В другое время медлительность, будь то своя или чужая, бесила бы профессора. Но сегодня он охотно отключился, а вскоре и слегка задремал, зная, что приедет не раньше и не позже, чем суждено волей железнодорожных богов. Да и что может быть приятнее объективных задержек на пути к малопривлекательной цели — к зубному врачу, на конференцию, по матримониальным делам? Центр тяжести переносится с цели на самый маршрут, заоконное пространство скрадывается, стук колес баюкает, как ходики, и сквозь полусонное покачивание хочется только, чтобы сказка не кончалась…

Сон продолжался и даже сгустился, но в этом сгущении было что-то давящее. Не пробуждаясь, сознание профессора зарегистрировало знакомую боль в левой стороне шеи, сулившую полную иммобилизацию плечевого пояса, спины и таза. После недолгой бурной юности симптомы детской болезненности вернулись, хотя и в терпимой форме. Профессору представилось лицо врача, который в свое время с большой деликатностью диагностировал первый такой рецидив: «Наверно, вы неосторожно что-нибудь подняли…» Он тут же вспомнил, что именно он поднял тогда настолько неосторожно, что на целый месяц лишил себя этих акробатических удовольствий, вспомнил и совет врача — побольше плавать. «Не надо плакать, надо плавать», — привычно продекламировалось где-то в глубине, и перед его взором проплыла большая морская черепаха. Черепаха была, конечно, из недавно виденного фильма, но что она делала здесь? Ответ нашелся с похвальной быстротой, хотя не особенно утешительный: морская черепаха наглядно свидетельствовала о совместимости плавания с бесповоротным отвердением спины, да, кажется, и передней части тела. «Толку от этих упражнений! — махнул рукой профессор. Стоит подумать о жирных грузчиках и почтальонах, чтобы навсегда распроститься с идеей похудения». (Он не был толст, но возраст напоминал о себе, заставляя следить за фигурой.)