Бенон Битуан все же сполз с табурета и мягко шлепнулся перед правителем на колени.

– Ва-ва-ва… – Он никак не мог выговорить титул. По морщинам заструились слезы.

– Утритесь, ректор, – брезгливо сказал принц. – У меня нет никакого желания копаться в вашем старом дерьме. И я охотно переложу решение проблемы на оружейника… если вы не искупите прежней вины.

– Я все! Все, что угодно!

– Всего не надо. Запоминайте. Университет должен выдать властям Лозоика Поссара и Стуре Касперсона. Имперским властям, а не Святому Трибуналу, усвойте это. И университет же выступит с обвинением. Как же иначе? Черная магия, убийства, государственная измена – все это бросает тень в первую очередь на университет. И вам следует постараться, дабы тень эта не превратилась в несмываемое пятно.

– Клянусь вам… немедля…

– И клясться не надо. Надо все правильно сформулировать. У вас для этого достаточно правоведов… кроме Поссара.

Когда правитель покидал университетский квартал, студенты и профессора заметили на лице ректора следы слез. В продолжающемся, особенно после обильных возлияний, приступе благодати, они сочли их слезами благодарности. И, в общем, не ошиблись.

В эти недели он спал урывками, и в Старом Дворце проводил столько же времени, сколько и в Новом. Ему доносили, что в городе со страхом говорят об излишней суровости и строгости правителя, не принимающего обычных человеческих слабостей. Какая там строгость нрава! Он и рад был бы отдохнуть и развлечься, но не доставало времени. Кроме того, хотя делом Раднора занимались умудренные опытом юристы, вести допросы Норберт не мог доверить никому. Разумеется, никаких допросов с пристрастием – как бы он не относился к Раднору, нельзя было создавать прецедент, подвергнув пыткам племянника императора и тем самым унизить достоинство всей императорской фамилии. Этого и не требовалось. Раднор и его сообщники были вполне откровенны. Особенно Раднор. Этот идиот допросы считал задушевными беседами, а заточение – недоразумением, которое скоро разрешится. Правда, содержали его не так строго, как полагалось бы при обвинении в государственной измене. У него были приличные стол и постель, в камеру приносили свечи, его посещал цирюльник. Но, будь Раднор чуть поумнее, он понял бы, к чему идет развитие событий. Однако этого «чуть» дано ему не было. Вдобавок он помнил, что дядя всегда был к нему милостив и снисходителен. Возможно, он предполагал, что супруга его, верная долгу, пала в ноги правителю и умоляет отпустить отца ее сыновей.

Увы. После болезни его императорское величество Ян-Ульрих забыл о многих вещах. Правда, понятие о них где-то в глубине его сознания сохранилось, и если ему о чем-то говорили, он вспоминал, как это делается. Поэтому ему ежедневно напоминали, что проголодавшись, надобно сесть за стол и принимать пищу, а перед отправлении естественных надобностей или отходом ко сну следует хотя бы частично разоблачаться. А вот о существовании любимого племянника ему никто не напоминал. Поэтому Ян-Ульрих сохранял возможное при его состоянии телесное здоровье и душевное равновесие.

Что касается принцессы, то она не замедлила прислать Йоргу-Норберту заверения в своей совершенейшей преданности, и принесла присягу правителю как от своего имени, так и от имени сыновей. За строками ее послания читалось – в тот день, когда голова Раднора упадет на плахе, счастливей ее не будет женщины в империи. И если суд не торопился выносить приговор, то лишь потому, что Норберт желал получить в ходе процесса некоторые дополнительные сведения. И Раднор охотно говорил, а Норберт внимательно слушал.

И Норберт не знал, смеяться этим откровениям или плакать над ними. При том, что не был он от природы ни особенно смешлив, ни склонен ронять слезу. И хотелось ему знать, почему Раднор бездействовал в недели практического безвластия в Тримейне, когда император был прикован к постели, а наследник еще не прибыл из герцогства Эрдского. Эльфледа и заговорщики-южане не имели надлежащего влияния на императорскую гвардию и горожан, а знать вполне способна была поддержать Раднора. И, вместо того, чтобы поднять вассалов, бунтовать гарнизоны и захватывать Тримейн, он, как нарочно, медлил до тех пор, пока не стало поздно. В непогоду, которая якобы задержала выступление, Норберт не верил. Конечно, как правило, зимой военные действия стараются не вести, но в исключительных обстоятельствах приходится к этим обстоятельствам приноравливаться. Пришлось поверить. «Так метель же была!» – твердил Раднор, недоумевая, почему до кузена не доходит очевидное – «Метель, а потом снег валил целыми днями, Что я, ума лишился, через заносы пробираться?»

По мере углубления в дело, выяснилось, что этот великий стратег и тактик, прославивший свое имя военными подвигами, в действительности не участвовал ни в одном сражении. То есть – сжечь деревни, порубить во главе рыцарской конницы толпу, разнести город, который защищает лишь бюргерское ополчение – это да, это случалось. А вот встретиться с врагом опытным, хорошо обученным и вооруженным, в открытом поле – как-то не выпало. Вовсе не по трусости. Ему все время мешали разные недостойные благородного человека препятствия. То снег, то дождь, то грязь и бездорожье, а то на охоту вздумалось съездить, или пирушка затянулась… В результате враг всегда оказывался не там, где Раднор намеревался его найти. Что воспринималось принцем как проявление исключительного коварства.

Вальграм? Да, он приказал его казнить. Но разве у него не было на то права? Вальграм был мятежник. Так ему сказали. Сражался с мятежниками? Да, вроде бы что-то такое было. Ну и что? Какого черта этот выскочка украл победу, которая принадлежала тому, кто не в пример благороднее его, а потом посмел с наглым видом являться в ставку? И герцог дал ему полную власть над Вальграмом и его армией… Как это было? Да не помнит он, переговорами советник занимался. Подробнее о советнике? Ты что, кузен, о такой чепухе… разве принцам крови пристало беседовать о столь мелкой сошке? Вообще, этот Поссар – такая сволочь! Как нужен он – так его нет. Вот барон и Гвернинак к нему приехали, а Поссар – нет. Вообще-то правильно, нечего ему с рыцарями равняться, он место свое знает, не высовывается… Кстати, где он? Пусть сам рассказывает.

Но Раднор все равно рассказывал, а Норберт слушал. Потому что допрашивать принца может только правитель либо император. И суд над ним не подобает выносить на общее обозрение, и то, что за судом последует.

Иное дело – доктор Поссар и его сообщник, находившиеся сейчас в Свинцовой башне, в условиях murus strictissimus, строжайшего заключения – в подземелье, в ручных и ножных оковах. Как и Раднор, их преступление квалифицировалось как сrimen exceptum, исключительное, для которого суд имеет особые полномочия и не связан правилами обычного судопроизводства, но считалось также crimen fori mixtum, преступлением смешанного характера, как против духовных, так и против светской властей, и разбиралось смешанной же комиссией из духовных и светских лиц. Получалось так, что церковь сама извергла из своих рядов преступника и предала его светским властям. Норберт ни разу не посетил допросов и заседаний комиссии, но внимательнейшим образом читал протоколы и отчеты, доставляемые рефендарием Вайфаром. Ректор Битуан также включился в работу комиссии, однако после визита в университет правитель с ним не общался. Для этого достаточно было Вайфара. Этот человек вообще оказался чрезвычайно полезен, схватывал на лету, чего от него хотят, и на данный момент устраивал Норберта в качестве исполнителя приказов больше, чем Бесс, как ни нелепо было это сравнение. Норберт был не вовсе лишен чувства благодарности, и понимал, что обязан этой женщине спасением рассудка, и, возможно, жизни. Но как раз по этой причине она напоминала ему о многом, что ему хотелось бы забыть. За Вайфаром шлейф неприятных воспоминаний не тянулся, а беспринципность его не раздражала. Напротив, это выгодно отличало Вайфара от Бессейры, которая слишком часто позволяла выказывать собственное мнение.