— Государь, Петр Алексеевич, там до вас князь Долгоруков Алексей Григорьевич просится, — когда с медицинскими процедурами было покончено, доложил Василий.

— Что медикус, дозволяешь посетителей принимать? — Вопросительно взглянув на протиравшего спиртом руки, немца поинтересовался Петр. — Ты не волнуйся, коли нельзя, так прямо и сказывай. Воля твоя как моя исполнена будет и никто поперек слова не скажет.

— Фаше феличестфо, болезнь отступила. Потому беды большой не будет, коли фы станете принимать посетителей, но прошу фас не утомляйтесь сильно. Фы фсе еще слабы.

— Не буду. Обещаю. Вот только одного до себя и допущу. Слышь, Василий, коли кто еще захочет, так на завтра назначай.

— Слушаюсь, государь батюшка.

Долгоруков ждать себя не заставил. Явился тотчас только ему соизволение передали. Влетел как оглашенный с видом такого неземного счастья на лице, что не иначе как благодать божья снизошла на него, не иначе. А вид-то слащавый и приторный. Лизоблюд, раскудрить твою в качель. От таких чаще всего удара в спину жди. Если не сами, так к другим перекинутся вмиг, про долг и честь позабыв. Нет им веры, никогда не было и не будет.

Но этот как раз из тех, что за своей слащавостью звериный оскал прячут. Так что с ним вдвое аккуратнее нужно. Наверняка испугался и пришел страховкой обзавестись, а то опять государь засобирается осиротить своих подданных. И как тогда ему быть? Однажды Господь не попустил, а как вдругорядь не повезет. Опять же, малец норов изволил показывать, даже сына родного против отца настроил. Всех от себя удалил, да ни абы как, а силу применив открыто. Режутся у волчонка зубки, эдак и до беды недалеко.

— Свет мой, государь, Петр Алексеевич! Как здоровье твое драгоценное!

— Благодарствую Алексей Григорьевич, теперь много лучше. А как медикуса и впредь во всем слушать стану, так и вовсе вскорости на ноги встану.

— То дело хорошее. А то лебедушка наша, невеста твоя, вся сердечком изболелась, на тень бестелесную похожа стала, вся измаялась, денно и ношно поклоны земные бьет, у господа нашего здоровья для тебя вымаливает.

— Передай, что со мной все в порядке. Скоро здоров буду.

— Так может я призову ее, Петр Алексеевич? Она туточки, в карете за воротами. На двор гвардейцы не пустили, — нарочито подпустив в голос обиду, закончил он.

— Пустое, Алексей Григорьевич, — сделав вид, что не обратил внимания на факт недопущения на двор княжьей кареты, начал отнекиваться Петр. — Хворь из меня вся еще не вышла, не приведи господь, приболеет Катерина, так потом ввек себе не прощу. Вот поправлюсь, тогда и повидаемся. И ты, держись подальше от хворого, твоя жизнь для государства российского еще ой как понадобится.

— Да я за ради тебя, Петр Алексеевич, хоть в огонь, хоть в воду.

— Верю. От того и прошу беречься. Мне без моей правой руки несподручно будет, так что даже кашлянуть не моги. То повеление мое. Слышишь ли?

— Слышу, государь. Как ты велишь, так теперь пуще прежнего беречься буду.

— Спасибо за понимание и поддержку, Алексей Григорьевич. С делами государственными без меня справляетесь ли?

— С божьей помощью и с твоего благословения, Петр Алексеевич.

— Стало быть, все хорошо?

— Это с какой стороны посмотреть, государь. Как с одной, так вроде все слава Богу. А как с другой… Ты выздоравливай, Петр Алексеевич, — словно спохватившись, что взболтнул лишнего, сам себя оборвал на полуслове князь.

Вот же шельма. Чувствует, что в ту ночь переусердствовал, затеяв венчание с хворым и страдающим от болезни императором. Долгоруковы тогда на семейном совете постановили обвенчать находящегося при смерти Петра и Екатерину Долгорукову, ссылаясь на то, что церковь такие браки не запрещает. В усадьбе на тот момент никого постороннего не было, Иван привел две роты преображенцев, которые денно и нощно вели охрану. Вот и решили окрутить. Не вышло. Петр из упрямства и обиды, согласия своего перед священником не дал, а там и спасительное забытье. А потом Остерман прорвался-таки в усадьбу. Одним словом завертелось и ничего у них не срослось.

После уж, вдруг воскресший государь, все еще будучи на смертном одре, волю свою явил, да так, что все диву давались. Словно подменили мальчонку. Словно и не Петр это. Но то, что тут нет никакой подмены, никто не усомнился. Мудрено такое устроить. Как видно, заглянув за край, государь сильно изменился, а может благодать божья на него снизошла. То не смертным ведать.

Как бы то ни было, а перемена была столь разительна, что Долгоруков, вдохновитель и голова последних событий не испугаться никак не мог. Вопрошая себя, он всякий раз приходил к одному только выводу — живой Петр, Долгоруковым не нужен, ибо опасен. А Ванька, бездарь безмозглая будто не понимает ничего.