Но и слишком много воли Долгоруковым то же давать никак нельзя. Хотя… Кто там сейчас против них? Остерман и Головкин. Двое из восьми. Нет. Трое. Ванька, но тот вроде как искренне принял сторону Петра, а поту к этим двоим не относится. Но против остальных они объединятся. Итак трое. Да и тут не все однозначно. Помнится Дмитрий Михайлович Голицын состоял в переписке с опальным светлейшим князем Меньшиковым, ныне покойным. Известие о его смерти пришло как раз перед болезнью. Долгоруковы же искренне ненавидели Александру Даниловича…

Нет. Не потянуть ему такого дела. Ни опыта, ни возможности. А вот у Остермана и то и другое в наличии имеется. Нужно будет с ним обязательно встретиться. Он конечно то же сам себе на уме, но с другой стороны, понимает — он может быть первым лицом ПРИ императоре. А вот Долгоруковы, старинный княжеский род могут повернуть и измыслить все по иному…

— Петр Алексеевич, лекарства пора принимать.

Появившийся в спальне Васька, сбил с мысли. Но Петр был даже благодарен за это. Голова шла кругом, от той каши, что сейчас в ней закипала. Куда ни кинь, всюду клин, словно и не на престоле он восседает, а во вражеском стане находится. Как же оно раньше-то было? А так и было. Просто за постоянными охотами да забавами, ничего не видел, а теперь словно пелена спала. А толку-то?

Медикус, зар–раза! Да что же у тебя все настойки такие противные на вкус. Словно дерьма туда намешали. Однако, несмотря на отвращение, Петр выпил все, стоически перенося неприятные ощущения. А потом пришел сон. Медикус говорит, что это для больного сейчас первейшее лекарство. Может так, а может и нет, да только сон для юного императора был единственным спасением от тяжких дум.

Ему опять приснилась сестрица Наталия. Снова они были веселы и беспечны. Говорили много, обо всем и ни о чем. Петру и не нужен был ее совет, только бы слышать ее голос, да звонкий смех. Такой звонкий, что вешние ручьи позавидуют.

Опять видел этого загадочного Сергея Ивановича. Сестрица глядя на него как-то уж совсем виновато потупилась и горько вздохнула. Было видно, что он хотел было заговорить, но потом только тепло улыбнулся, махнул рукой и истаял. Как видно, опять решил не мешать встрече двух родных сердец. Виноватым он себя чует, что ли? А в чем вина-то, коли Петр его раньше и не видел вовсе?

В указанный день, как и обещался, Петр допустил к себе Екатерину Долгорукову. Сделал это, только чтоб выполнить свое обещание. Но несмотря на это, встретил ее тепло. Тому виной Василий, сегодня ставший личным денщиком императора, для чего был определен в списки преображенского полка, сверх штата, с положенным жалованием. По его словам, девушка подолгу пребывала в церкви, чуть не днями напролет, вымаливая государю выздоровления. Причем делала это по велению сердца, а не по воле родителя. Этим своим поведением, она заслужила любовь и одобрение черни, неизменно провожавшей ее возок крестными знамениями.

Ну и как к ней не быть ласковым? Ясное дело, что она стояла в подвенечном платье перед постелью умирающего Петра и умоляла его жениться на ней, как потом на пару с Ванькой, просила подписать тот самый злосчастный тестамент. Да только, там она волю отцовскую, да дядьев выполняла, а вот в церковь, своей волей пошла. Может и винилась перед Господом, за содеянное.

Проводив девушку, Петр тут же затребовал к себе Остермана. То особого подозрения не вызовет. Всем ведомо, что император души не чает в своем наставнике, хотя и не часто его слушает. Однако, на этот раз, без посторонних ушей, все было по иному.

— Андрей Иванович, как думаешь, долго ли мне осталось?

— О чем вы, Петр Алексеевич? Медикус утверждает, что болезнь отступила окончательно. Еще несколько дней и вы будете абсолютно здоровым.

— Не о том я. Хворь, волею Господа, покидает мое тело, но боюсь теперь приходит пора воздаяния, за мою глупость младую. Увлекся я охотой и праздностью, не слушал тебя, а тем временем Долгоруковы все под себя подмяли. Любезничаю с Алексеем Григорьевичем, а ведь чуть не за главного врага его почитаю.

— Но он сказывает по иному. Мол и в чести, и обручение с Екатериной вы подтвердили. Говорит, что свадьба через год.

— А что мне остается? Как вспомню, сколь много его стараниями глупостей наделал, так боязно становится. Ведь сам же ему влияние немалое в руки дал.

— В том ничего страшного нет, ваше величество. Вы и сами говорите, то по младости лет. А кто молодым не ошибался? Но Господь в мудрости своей вас не оставит, в то верю всем сердцем.

— Андрей Иванович, как только встану на ноги, я отправлюсь по святым местам, возблагодарить Господа нашего за чудесное исцеление. Знаю, болен ты, ногами маешься нещадно, но прошу тебя превозмочь болезнь. Всю полноту власти касаемо внутреннего управления и внешних дел, за небольшими исключениями, я оставлю на тайный совет, а кто там во главе, тебе объяснять не надо. Остаетесь только ты и Головкин, против своры. Но есть еще и Голицын Дмитрий Михайлович. Он в отличии от своего брата еще не полностью к Долгоруковым перекинулся, тому в подтверждение и его переписка с покойным Александром Даниловичем, и то что Долгоруковы мне о том поведали, ему доподлинно известно. Иван Долгоруков, мнится мне, в тайном совете человек лишний и вредный, потому как хотя и верен мне, делами не хочет заниматься ни коим образом. А потом, насколько его хватит против родни, не понятно. Его я оставлю при себе, а вот на его место прочу Ягужинского. Птенец гнезда деда моего, ловок и умен, а главное будет тебе в совете поддержкой и опорой.

— Я понял, Петр Алексеевич.

— Вот и ладно, что понял. Сколько меня не будет, мне то пока не ведомо, но думаю долго. Не поддавайся, Андрей Иванович. Гони от себя хворь и хандру. Коли отступишься, один я останусь. Ни Головкина, ни Голицыных мне к себе не перетянуть, малоопытен я в делах этих.

— Все выдюжу, Петр Алексеевич, не сомневайся.

— Кстати, до меня слушок дошел, что у Катерины Долгоруковой до меня ухажер был, какой-то иноземец. Поговаривают, пока она меня не встретила, даже бежать с ним хотела. Ты часом ничего о том не слышал?