— В штабе говорили, а я слыхал — невинно глядя на сурово глядящего Семенова, вывернулся потомок.

— А ты и рад языком трепать. Это, может быть, военная тайна, а ты нам ее разболтал.

— Да брось, это же НЕМЕЦКАЯ военная тайна. Если оно и впрямь так, то они-то ее, тайну эту сами-то знают — усмехнулся артиллерист.

— Тайна — то немецкая. А кто-то нашим ее доложил. А к той немецкой тайне у немцев не так много народу допущено, а? И значит нашего человека могут вполне найти. Оно того надо? — с ходу посадил артиллериста в лужу Семенов. Ему странно было, что такие самоочевиднейшие вещи людям не понятны.

— А, ну если так — согласился Середа и еще раз плюнул на кучу огарышей.

— Все, пошли отсюда, нечего нам тут делать — решительно сказал красноармеец и повел товарищей в лес. Чертов потомок видно размяк, расслабился, взял вот и ляпнул совершенно ненужное язычищем своим длинным, идол окаянный! Одна радость — три месяца уже прошли, а немцы никак не могли поспеть до Архангельска и Астрахани. Значит проваливается у них план, а они, придурки, валенки жгут. И это — хорошо! Про Наполеона Семенов мало что знал, вроде был такой французский не то король, не то даже император (разницу между этими двумя чинами боец не очень различал) и пришел он сюда с миллионом народа и весь миллион тут в России и остался. Вроде да, померзли. Тут к удивлению бойца ему люто зачесалось узнать — а нынешние-то немцы — они как, тоже мерзнуть будут, или его наблюдение про худобедность немецкой одежки не оправдается?

Нет, вот ведь. До чего любопытство разобрало! Семенов усмехнулся. Он всегда гордился своей сдержанностью и мужским достоинством, а тут как старой бабе охота сплетни послушать. Стыдно! Но очень хочется. И — не удержался, выбрав местечко для дневки и выдав осунувшемуся артиллеристу самогонки — попугивал, честно говоря, вид Середы, бледный что-то был артиллерист и руку свою теперь как-то особенно берег, все-таки досталось ему видать не по-хорошему и болела теперь раненая рука, не хватало еще чтобы расхворался он тут, так вот, выдав водки, и озадачив бурята оборудованием лежбища повел в сторонку потомка — за еловым лапником, попутно жалея, что нигде не попался топорик, без топорика трудновато в лесу штыком обходиться.

Когда остановились и Семенов повернулся к Лёхе лицом тот тут же шепотом заявил:

— Брось, понял я все. Зря встрепнул. Буду осторожнее, честно.

И видно было, что — осознал. Минуту еще боец помариновал провинившегося строгим взглядом — как это делали перед строем ротный и взводный, потом не утерпел и спросил:

— Они что, действительно за три месяца хотели нам шею сломать?

— Да, у них такой план был. Я фильм видел — тут потомок запнулся, явно не желая упоминать неподходящую «Барбариску», но видно что-то вспомнил и поправился: «План Барбаросса» это называлось.

— И что Москву возьмут? Как Наполеон?

— Нет, помнится с Москвой у них все раком пошло. Торбой с кручи — не очень понятно, но явно стараясь говорить как понятнее для красноармейца, выразил свою мысль потомок.

— А мерзнуть эти сволочи будут?

— Еще как! Вот что будут — так это мерзнуть — со злорадным удовлетворением сказал в ответ Лёха.

Красноармеец глубоко вздохнул. Пустячок вроде, а все в радость. Боялся он услышать, что отделаются эти фрицы, принесшие столько ужаса и лишений, легким испугом. Спрашивать дальше не решился, закончил разговор. Ну его, узнаешь что лишнее. Ни к чему, не баба же он, любопытство сгубить может, особенно в серьезных делах. Идти еще далеко, трудности предполагались серьезные. На том беседа закончилась и оба пошли помогать в обустройстве лежбища. Теперь надо было отдохнуть перед следующим рывком. Завтра перед рассветом как раз надо будет двинуться дальше. Одна радость — теперь в места поглухоманнее идти надо будет, опасность встречи ниже гораздо. Это хорошо, не надо нам напарываться на всякие нерприятности, сыты уже досыта.

Мощный «Вандерер» нес нас по просторам покоренной России. Отличная машина! Герр Генрих, правда, иногда ругается — мощности мало ему, полного привода не хватает, длинная база. Зато и клиренс очень большой! Мы где уже только не пролезали на ней. Хотя, по — правде говоря, заслуга в этом герра Генриха. У него любая машина едет так, как он хочет. А эту машину он вообще сам купил. Говорит, когда его решили отправить сюда, то сказали, что пока машин свободных нет. Так он просто пошел и выплатил стоимость машины в кассу. И теперь воюет на своей машине.

В этом весь герр Генрих. Генрих Ремлингер, Ветеран Великой Войны, ветеран Автокорпуса, мотогонщик, путешественник, охотник. Очень смелый и решительный человек, даже резкий, любитель подраться. В Белостоке он, говорят, в одиночку дрался с тремя танкистами в каком-то ресторане — они обозвали его тыловой крысой. И спас танкистов только патруль, прибежавший на шум. Причем, когда их разняли, герр Генрих чуть не силой усадил всех, в том числе и патруль, за стол, и заказал на всех пива, за свой счет. С деньгами у него, по его словам, никогда не было нужды — даже в голодные послевоенные годы. Я помню это страшное время детскими воспоминаниями, мне было пять лет, когда кончилась война. Не лучшие воспоминания, поверьте, даже у нас в Чехии было нехорошо, а в Германии говорят, и совсем плохо.

Однако герр Генрих и тогда не голодал. И дело не в его происхождении — наоборот, он спас семью отца от разорения. Умный и решительный, он строил железные дороги в Африке, участвовал в ралли, работал в России. На память о тех временах у него шрам на руке — следы укуса какого-то хищника, и черная повязка на левом глазу — авария на мотогонках. Его везде ценили и платили очень хорошо. А уж после начала Возрождения и подавно. Фюрер поднял страну из праха, специалисты нужны были везде. Автокорпус даже проводил в его родном городке гонки для юношей на мотоциклах, в его честь.