— И никого из вас не минует эта распря?

— Никого. — И с просветленным лицом добавил: — Это не мешает, однако, обрести нам здесь истинное счастье.

Все наши испытания — ничто в сравнении с глубокими, чистыми восторгами, которые дарует нам Всеблагой Господь! Ах! Он Властитель великодушный! Сторицей возмещает нам наши жалкие лишения!..

В разговорах достигли они противоположного конца коридора.

Монах открыл дверь, и изумленный Дюрталь очутился в вестибюле, как раз против своей кельи.

— Никогда не подумал бы, что живу совсем вблизи от вас!

— Наш дом — настоящий лабиринт. Но мне недосуг, я удаляюсь, и господин Брюно проводит вас в библиотеку, где ждет отец приор. До скорого свидания, — кончил монах, улыбнувшись.

Библиотека помещалась на противоположной стороне лестницы, по которой поднимался Дюрталь в свой покой. Это была высокая, сверху до низу уставленная полками книг комната, посреди которой виднелось подобие письменного стола, тоже покрытого рядами томов.

Отец Максим сказал Дюрталю:

— Мы не слишком богаты, однако ж обладаем достаточными пособиями для работ по теологии и иноческой монографии.

— У вас восхитительные книги! — воскликнул Дюрталь, разглядывая великолепные фолианты в роскошных переплетах, украшенных гербами.

— Вот хорошее издание творений святого Бернара, — и монах протянул Дюрталю огромные тома, напечатанные готическими литерами на тяжелой бумаге.

— Как подумаешь, что я надеялся вкусить святого Бернара в аббатстве, им же самим основанном, и вот я завтра уезжаю и не прочел еще ни строчки!

— Вы незнакомы с его произведениями?

— Читал разрозненные отрывки его назиданий и посланий, просматривал избранные места из его сочинений — но и только.

— Он — преимущественный наш наставник; но обитель располагает и другими предками нашими, во славу святого Бенедикта, — произнес отец с оттенком гордости. — Взгляните, — и он указал на полки с мощными in quarto. — Святой Григорий Великий, преподобный Беда, святой Петр Амьенский, святой Ансельм… — И, поймав взгляд Дюрталя, читавшего заглавия, прибавил: — А здесь ваши друзья: святая Тереза, святой Иоанн де ла Круа, святая Магдалина Пацци, святая Анжель, Таулер и, наконец, та, которая, подобно сестре Эммерик, диктовала свои экстатические беседы с Иисусом… — И приор извлек два томика из ряда книг: «Диалоги» святой Екатерины Сиенской. — Эта доминиканка — гроза современных ей священников, — продолжал монах. — Она разоблачает злодейства духовенства, смело обличает его в продаже Духа Святого, в святотатственных действиях, в пользовании Святыми Тайнами для колдовства.

— Не говоря уже о недозволенных плотских грехах, в которых она обвиняет их, — вставил посвященный.

— Да. Она не стесняется в выражениях, но, осененная истинным божественным вдохновением, святая вправе говорить таким тоном, грозить от имени Господа. Учение ее питается божественными источниками. «Doctrina eius infusa, non acquisita» [99] , говорит церковь в булле ее канонизации. Ее «Диалоги» — произведение дивное, и блаженны страницы, где Господь раскрывает ей святой обман, который Он иногда ниспосылает, ведя людей к благим целям, — страницы, где она обсуждает жизнь иноческую, уподобляя ее ладье, оснащенной тремя снастями: целомудрием, повиновением, бедностью и под кормчеством Духа Святого бросающей вызов бурям. В своем произведении она выказывает себя преемницей возлюбленного ученика Господня, равно как и святого Фомы Аквинского. Кажется схоластическим ангелом, истолковывающим четвертое Евангелие!

— Да, — начал в свою очередь посвященный, — хотя святая Екатерина Сиенская не предается, подобно святой Терезе, возвышенным рассуждениям мистики, не исследует тайн божественной любви и не указует пути душам, предназначенным к жизни совершенной, но в ней мы находим зато непосредственное отражение голоса небес. Она взывает, она любит! Читали ли вы, сударь, ее размышления о скромности и о молитве?

— Нет. Я читал Екатерину Генуэзскую, но никогда не попадались мне творения Екатерины Сиенской.

— А какого вы мнения об этом сборнике? Прочитав заглавие, Дюрталь поморщился.

— Вижу, что вам совсем не нравится Сюзо?

— Я бы солгал, сказав, что пленен разглагольствованиями этого доминиканца. Во-первых, он меня отталкивает как ясновидящий. Но если даже отвлечься от его покаянного неистовства, то какая в нем мелочная набожность, какая узость благочестия! Подумайте, он не решался пить, не разделив питья на пять частей. Выделывал это из почтения к пяти ранам Спасителя. Но даже больше, — последний глоток пропускал не иначе, как в два приема, в воспоминание о воде и крови, которые струились из ребра Божественного Слова.

Нет, эти причуды плохо умещаются в моем мозгу. Никогда не соглашусь, чтобы такие подвиги служили к прославлению Христа. И заметьте, как толчением воды в ступе, страстью к юродству проникнуто все его произведение. Трудно угодить на его Бога, столь щепетильного и мелочного, что, право, никому не достигнуть неба, если верить его росказням! Бог его — брюзга вечности, скряга райского блаженства!

Сюзо изобилует кипучим велеречием о пустяках. И мне смертельно скучны его аллегории, его угрюмая «Беседа девяти утесов».