В раздумье шагал он по длинной аллее, ведшей к ограде и, дойдя до конца, напрямик через кусты направился помечтать у берегов большого пруда.

Он не бурлил, как в те дни, когда ветер вздувал его замкнутые воды, которые катились и отталкивались, касаясь берегов.

Аист, оторвавшийся с ближайшего тополя, упадал и плыл иногда на призрачном облаке. Пузырьки вскипали с глубины и лопались в отраженной синеве небес.

Дюрталь высматривал выдру, но та не показывалась. Опять пенили воду стрижи ударами крыльев, да стрекозы вздрагивали, как плюмажи, искрясь лазорево-серными огоньками.

Если он страдал у крестового пруда, то здесь водная пелена будила в нем воспоминанья медлительных часов, пережитых на ложе мха или подстилке сухих камышей. Растроганно смотрел он на воды, силясь запечатлеть мысленно с собой их облик, чтобы в Париже уноситься к их берегам в мечтаньях с закрытыми глазами.

Двинулся дальше и задержался в ореховой аллее, протянувшейся над монастырем, опушая его стены. Спустился на передний двор, обошел службы, конюшню, сараи, даже свинарню. Надеялся встретить отца Симеона, но тот не показывался — работал, наверно, в хлеве. Безмолвны были строения, и свиньи не выходили из стойл. Лишь несколько тощих кошек молчаливо бродили, нехотя обмениваясь при встрече взглядом. Расхаживали в одиночку, разыскивая поживу, в надежде утешиться от тощей похлебки, которой изо дня в день кормили их трапписты.

Надо спешить! — И помолившись в последний раз в церкви, он вернулся в свою келью, чтобы уложиться.

Подумал за дорожными сборами, что бесполезно украшать свое жилище. До сих пор он ненавидел наготу стен и в Париже все деньги тратил на покупку книг и редкостей.

А теперь, глядя на пустые стены, сознался, что эта комната, выбеленная известью, ему милее его парижского кабинета, затянутого тканями. Только сейчас заметил, что пустынь опрокинула его вкусы, перевернула с головы до ног. «Могучая среда! — воскликнул он, с робостью оглядываясь на эту резкую перемену, и застегивая чемодан, подумал: — Однако мне еще надо потолковать с отцом Этьеном, расплатиться. Я вовсе не желаю быть в тягость этим славным людям».

Обошел коридоры и, наконец, столкнулся на дворе с отцом.

Несколько смущенный приступил к этому вопросу. Го-стинник улыбнулся при первых же его словах.

— Устав святого Бенедикта непреложен. Наш долг принимать богомольцев, как если бы то был сам Господь наш Иисус. Вы поймете, что нам не пристало обменивать на деньги наши смиренные заботы.

Дюрталь в замешательстве настаивал.

— Если вам не угодно безвозмездно разделить с нами нашу скудную трапезу, то не смею с вами спорить. Но позволю себе заметить, что уплаченные вами деньги будут по десять и двадцать су разделены между бедняками, которые часто издалека приходят к нам по утрам и стучатся в монастырские врата.

Дюрталь поклонился и вручил отцу деньги, которые держал в кармане наготове. Потом осведомился, нельзя ли повидаться перед отъездом с отцом Максимом.

— О, конечно. Отец приор не отпустит вас, не пожав вам руки. Пойду узнаю, свободен ли он. Подождите в трапезной. Монах исчез и через несколько минут появился снова в предшествии отца приора.

— Итак, — начал тот, — вы скоро опять окунетесь в базар житейской суеты!

— О, но я не рад этому, отец мой!

— Я понимаю вас. Какое счастье умолкнуть и ничего более не слышать. Но мужайтесь, мы помолимся за вас.

Дюрталь поблагодарил обоих за их благосклонное внимание.

— Но, знаете, прямо удовольствие — приютить богомольца, вроде вас, — воскликнул отец Этьен. — Вы ни на что не жалуетесь, исправны более, чем надо, встаете ранее положенного. Свели на нет мои обязанности блюстителя. Если б все были так непритязательны и покладисты!

И он рассказал, как случалось ему помещать священников, посылаемых сюда епископами для отбытия епитимий, опороченных церковников, вечно пререкавшихся о комнате, пище, сетовавших на вынужденность раннего вставанья.

— Будь хотя, по крайней мере, надежда улучшить, вернуть их в приходы исцеленными, — заметил приор. — Но нет, они уезжают туда еще мятежнее прежнего. Диавол не выпускает их!

За разговором послушник внес и поставил на стол блюда, покрытые салфетками.

— Чтобы поспеть к поезду, мы изменили час вашего обеда, — пояснил отец Этьен.

— Приятного аппетита, прощайте, и да благословит вас Господь!

И, подняв руку, приор осенил широким крестным знамением Дюрталя, который опустился на колена, пораженный неожиданным волнением в голосе монаха. Но отец Максим также мгновенно овладел собой, и Дюрталь отвесил ему прощальный поклон, когда входил Брюно.

Молчаливо протекала трапеза. Посвященный, очевидно, был огорчен отездом своего сотрапезника, и Дюрталь проникся сожалением к старцу, который так милосердно покинул свое уединение, протягивая ему руку помощи.

— Не соберетесь вы навестить меня в Париже? — заговорил он.

— Нет. Я расстался с жизнью и решил никогда в нее не возвращаться. Я мертв для мира, не хочу снова возвращаться, не хочу видеть Париж.

Но если Бог дарует мне еще несколько лет жизни, то я надеюсь встретиться с вами здесь, ибо не напрасно же перешагнули вы порог мистического отшельничества и собственным опытом постигли несомненность тех влияний, которые ниспосылает нам Господь. Промысл Божий не случаен, и он, конечно, довершит свое дело, сломает ваше Я. И послушайтесь моего совета, преодолейте самого себя, умертвив свою душу, не противьтесь Его замыслам.