Шрифт:
— До свету, владыка… — нерешительно ответил Василий. Ему было неловко сознаться перед Ионой, и он решил, что завтра просто отговорится нездоровьем…
И он тихим, но внятным голосом стал говорить о значении и важности предстоящего говенья.
Облокотившись на руку, Василий старался внимательно слушать владыку; но, несмотря на старания великого князя, на его молодом болезненном лице, опушённом редкой белокурой бородкой, явственно проступали волнение и тревога, навеянные недавним посещением жены…
Не прерывая своей речи, митрополит несколько раз внимательно поглядел на своего слушателя: от владыки не скрылись старания Василия подавить вздохи.
Иона остановился.
— Сын мой, — мягко прошептал он, — что-то ощущает твоё сердце… А ныне, готовясь к великим дням, оно должно быть чисто и безмятежно… Что с тобою, государь великий?…
Василий вспыхнул и отвернулся от проницательного взора архипастыря. Он попробовал было уверить, что его сердце совершенно спокойно и ничем не смущено… Но сама несвязность его речи ещё больше выдавала внутреннее состояние.
Владыка покачал головой.
— Вся душа твоя на твоём лице, государь великий, — произнёс он, — откройся мне, возлюбленное чадо моё, исповедь облегчает страдания…
Тихий голос и слова Ионы дышали, по обыкновению, такой искренностью и добротой, что Василий не выдержал и во всём признался владыке.
— …Больно уж страшно, отче святый: а ну если поеду да стрясётся что?… Вон Лука Петрович, дворецкий, говорит, что перед татарами, в последний раз, то же было… Вот и думаю я обождать день-другой…
На лице Ионы отразились огорчение и укоризна.
— Суеверие — грех, государь великий, — заговорил он. — Никому из людей, кроме святых угодников, не дано знать, что может быть с каждым из нас… Кто дерзает на это, тот испытывает терпение и милосердие Божие… Нам ли, ничтожным, с нашим слабым разумом, посягать на это? Страшиться надо грехов, а суеверный страх — тот же грех, ибо он соединён с недостаточной верой или с полным неверием в Бога… Кто верит, тот не страшится, зная, что и единый волос не упадёт с нашей головы, коли это не угодно Господу…
Владыка вздохнул и на минуту остановился.
— Да и рассуди сам так, сын мой. Говоришь ты: «Примета дурная; поеду — злое случится!..» Хорошо… Коли по твоей примете должно быть что худое для тебя, так, может быть, оно, худое-то, и не в пути случится, а ты ехать не хочешь!..
— И то правда, отец святой, — смущённо сознался Василий, — мне и в голову того не пришло!..
Владыка посмотрел на него и улыбнулся своей кроткой улыбкой.
— Вот то-то и есть, чадо моё возлюбленное! Веришь и боишься, а сам не знаешь, во что и чего… Выкинь лучше мысли греховные из головы и поезжай завтра с Богом… Без Его воли ничто не случится с тобой, а от воли Его не уйти ни тебе, государю великому, ни смерду последнему!..
Владыка поговорил ещё несколько времени с великим князем и, увидев, что тот совсем успокоился и ободрился, поднялся со своего места.
— Поезжай с Богом, благочестивый государь, — повторил он, — а мы здесь будем возносить за тебя смиренные молитвы наши!..
Он благословил на предстоящий путь Василия и вышел из горницы.
Посещение Ионы благотворно подействовало на великого князя. Страх его как рукой сняло. Он кликнул слугу и велел позвать дворецкого.
— Всё ли у тебя готово, Лука Петрович?… В ночь выедем, — бодро произнёс Василий.
— Готово всё, государь великий, — поклонился боярин, — только не лучше ли будет твоей милости обождать день-другой?… Ноне…
— Слыхал, слыхал! — махнул рукой Василий. — Пустое, боярин: коли что случится, так и дома случится… В ночь, до свету выедем…
Боярин отвесил низкий поклон государю и молча вышел из великокняжеского покоя.
На потном, красном лице дворецкого была написана неподдельная тревога и смятение.
— Дай-то Бог, чтобы всё по-хорошему!.. Дай-то Бог!.. — шептал он, проходя по тёмным переходам дворца.
III
На пути в обитель
До рассвета ещё оставалось часа три, когда постельничий вошёл в государеву опочивальню. Неслышно ступая по ковру, боярин приблизился к царскому изголовью.
— Государь великий, — осторожно проговорил постельничий, — время вставать… К ранней ударили!..
Василий проснулся. В горницу вошли ещё несколько слуг из боярских детей. У каждого из них была в руках какая-нибудь принадлежность царской одежды; двое держали серебряную лохань и кувшин для умывания…