Софья Андреевна поймала этот упорный взгляд. На секунду ее глаза стали злые, но она тотчас же справилась и мило улыбнулась.

Она просидела недолго, минут 15–20, не больше, и стала прощаться так же внезапно, как внезапно приехала. Прощалась долго, по несколько раз обнимая и целуя то Юлию Сергеевну, то Елизавету Николаевну, и все уверяла, что она ни за что не хочет уезжать от них, но что ей сейчас очень-очень надо поехать по важному делу.

— Федор Петрович поручил мне, чтобы я… Вы ведь знаете, его сейчас здесь нет, он все еще в этом Эквадоре… И воображаю, как он будет потрясен, когда вернется и все узнает. А если бы он сейчас был здесь, он, конечно, помог бы вам во всем, во всем!

— Чем же он мог бы помочь мне? — еле успела вставить Юлия Сергеевна.

— Ну, как это «чем»? Дружбой, участием, теплым чувством. Да и в делах тоже! Вам трудно в них разобраться, а он все наладил бы и устроил! Он ведь так хорошо относился к Георгию Васильевичу и… и к вам тоже! — улыбнулась она Юлии Сергеевне. — Я знаю, его считают угрюмым и недоступным, но это только внешность! На деле — это чудный человек! Золотое сердце! Он делает много добра, — горячо стала уверять она, — но делает всегда так, что об этом никто даже не догадывается: тайно! И уж если он помогает, то — до конца! Пока не поставит человека на ноги, не бросит его!.. Если бы я вам рассказала два-три случая, вы узнали бы, какой он на деле… Впрочем, — спохватилась она, — мне уже пора! Прощайте, дорогие мои! Будьте тверды духом и помните, что время все залечит!

Она заторопилась и уехала.

Юлия Сергеевна не признавалась себе, что она все дни после убийства ждала Виктора, но она ждала его напряженно и нетерпеливо. Она спрашивала себя, хочет она, чтобы Виктор пришел, или она этого не хочет? И ответить не могла: чуть ли не каждую минуту одно чувство сменялось другим, одно ощущение — другим.

Прорывалась радость: «Я увижу его!» Но не успевала эта радость осветить хотя бы маленький уголок внутри ее, как налетал страх. И этот страх был оттого, что Виктор придет, что она увидит его и должна будет смотреть на него. «Разве я это смогу?» И в ней начинало шевелиться то враждебное и злое, что несколько раз уловил в ней Табурин. И когда оно начинало шевелиться, она вспыхивала, сердилась на себя. «Зачем я так думаю? Зачем я это думаю?» — пыталась справиться она, но злая мысль была упорна и сильна.

Чуть ли не в первую минуту, когда она узнала, что Георгий Васильевич убит, в ней мелькнуло подозрение, вернее — неясная тень догадки, невозможной и страшной. Она тотчас же назвала ее подлой и себя — тоже подлой, но догадка не ушла, а осталась в какой-то тайной извилине, вцепилась и мучила.

Когда Табурин сказал ей, что он звонил Виктору, и тот придет, как назначено, она растерялась. И чем ближе подвигалась стрелка часов, тем все больше путались в ней чувства, тем сильнее было смятение. «Хоть бы скорее он пришел!» — нетерпеливо думала она и в то же время видела, что не хочет, изо всех сил не хочет, чтобы он приезжал. «Но ведь надо же нам теперь увидеться!» — убеждала она себя и вкладывала в это короткое слово «надо» особый смысл, чувствуемый ею, но не до конца ясный для нее. «Ведь надо же все выяснить!» — твердила она себе, но не договаривала: что именно надо выяснить ей.

— Когда Виктор придет, вы не уходите! — попросила она Табурина. — С вами мне будет легче… Я без вас не смогу!

Табурин поднял глаза, чтобы о чем-то спросить и, может быть, запротестовать, но смолчал: он понял, почему она просит его не уходить.

Виктор вошел в дверь такой смущенный, такой нерешительный и робкий, такой «прежний», что Юлия Сергеевна сразу забыла обо всем, что тяготило ее. Она с напряженной пытливостью посмотрела на него и даже всматривалась: что в нем? какой он? Но Виктор был такой, каким был всегда. И это в чем-то успокоило и чем-то обрадовало ее, как будто она ждала и боялась, что в Викторе будет что-то новое. И она не удержалась, сделала шаг к нему и доверчиво протянула руки. И то, как она протянула их, подбодрило Виктора. Он подошел и, смотря прямо в глаза, сказал, явно волнуясь и не скрывая своего волнения:

— Я не знаю… Простите меня, но я не знаю, что говорить и… и как себя вести! Все это так тяжело и так страшно, что я… Я даже не знал все эти дни: можно ли мне прийти к вам?

Очень может быть, что он хотел сказать яснее, точнее и более открыто, но Табурин был тут, и он не смог говорить при нем то, что так хотел сказать.

Юлия Сергеевна на полсекунды глянула ему в глаза, и посмотрела тем взглядом, который может увидеть все. Она поверила: его глазам, голосу и тому, что он сказал. Но чуть только поверила, как тяжелая, злая мысль опять навалилась и придавила собой то, чему она поверила. И, поддавшись этой мысли, она коротко и сухо сказала:

— Садитесь, прошу вас.

А когда сели, то не знали, с чего начать и о чем говорить. Раза два посмотрели один на другого, но оба посмотрели так, чтобы другой не увидел этого взгляда. Табурин сердито засопел и отвернулся.

— Вас уже допрашивал следователь? — нашел он вопрос, чтобы прервать молчание.

— Ах, да! — спохватилась Юлия Сергеевна. — Допрашивал? О чем? Что вы ему сказали?

Виктор начал рассказывать, но как-то очень быстро рассказал уже все. Он замялся, замолчал и беспомощно посмотрел на Юлию Сергеевну. Но та молчала и смотрела в сторону. Табурин опять выручил:

— А про окно он вас спрашивал?

— Ах, да! — вспомнил Виктор. — Об окне он главным образом и говорил. А я уверен, что и закрыл, и запер его.

— Но как же так? — стараясь не смотреть на Виктора, спросила Юлия Сергеевна. — Вы говорите, что заперли окно на задвижку, а «он» свободно открыл его. Как же это так?

— А вот так! — вспылил Табурин. — Запертое изнутри окно нельзя открыть снаружи, не разбив или не вынув стекла! И если его все же открыли, то, значит, оно не было заперто. Вы говорите, что заперли его? Значит, после того его кто-то открыл. Это и младенцу ясно! Колоссально ясно!