Виктор сдавил в себе боль и подошел, чтобы проститься. И Юлия Сергеевна, не поворачиваясь, не смотря на него, протянула ему руку для пожатия. Но протянула так, словно была готова каждую секунду отдернуть. Виктор взял и задержал в своей. И вот этого-то прикосновения Юлия Сергеевна не выдержала: резко, откровенно отдернула руку и даже сделала движение, чтобы спрятать ее за спину.

— Уходите! — очень тихо не попросила, а приказала она.

Виктор, не говоря ни слова, повернулся и медленно вышел из комнаты. И когда шел, то старался быть незаметным, ступать неслышно и дверь за собой закрыл тоже очень тихо и осторожно, как будто уходил из комнаты тяжело больного.

Юлия Сергеевна слышала, что он ушел, но сидела неподвижно, даже не шевелясь. По-прежнему смотрела невидящими глазами в потемневшее окно и даже не пыталась увидеть хоть что-нибудь. Не мысли, как бы неясны они ни были, и даже не чувства, а неуловимые шорохи чувств наполнили ее.

Минуты уходили за минутами, и в комнате стало почти темно. Но эта темнота помогала ей. При свете она не могла видеть то, что (так казалось ей) она видит сейчас, во тьме.

Но если она даже и видела что-нибудь, то никакими мыслями и, тем более, словами, не могла бы высказать его. Оно, тягостное и спутанное, было бесформенно и противоречиво, одна часть его уничтожала другую, а целого не было. Вера и сомнение, ясность и хаос, очевидность и подозрение… Все металось перед нею, сталкивалось и падало, но все шло не от нее и все пришло не от нее, а откуда-то со стороны, чужое и навязанное, от чего ей хотелось освободиться. «Жизнь? Разве это привела с собою жизнь?».

Когда она ожидала Виктора, ей казалось, будто ей достаточно будет посмотреть ему в глаза и услышать первый звук его голоса, как все ей станет ясно и несомненно. Так оно и было: и во взгляде Виктора, и в его словах она видела эту нужную ей несомненность, но злое подозрение все время беспокоило ее, и она не могла верить до конца. Над нею тяготел страх: а вдруг, несмотря ни на что, ее догадка справедлива? Она не подбирала доказательств ни «за», ни «против» и не смотрела на весы, на которых лежало имя Виктора, но знала: пока в ней есть хоть дальний отголосок ее подозрения, она не может смотреть Виктору в глаза и протягивать ему руку.

И она сидела с застывшим лицом, бессильная сказать себе «да» или «нет».

Табурин тихо приотворил дверь, но не вошел в комнату, а нерешительно и неуверенно остановился на пороге: может он быть здесь, или ему нужно уйти? Юлия Сергеевна услышала, как он вошел.

— Это вы? — спросила она.

— Да, я… — почему-то очень тихо ответил он, как будто боялся спугнуть что-то. — А где же Виктор? — осмелился спросить он.

— Он уже ушел. Давно. Давно? Да, кажется, давно!

— Вот как…

Табурин поднял руку, нащупал выключатель и зажег лампу.

— Нет, нет, нет! — испугалась Юлия Сергеевна. — Не надо! Потушите!

Табурин тотчас же, с испуганной торопливостью, послушался и опять повернул выключатель. Он хотел было спросить, — «что с вами?» — но не решился. А стоять у двери в темной комнате и молчать он тоже не мог. И он слегка потоптался на месте.

— Подойдите ко мне! — попросила Юлия Сергеевна.

Он с послушной готовностью подошел и остановился подле нее. В полутьме он плохо видел ее, но все же увидел, как она повернулась к нему и подняла голову: вероятно, посмотрела на него!

— Во всем виновата я! — тихо, но непоколебимо сказала она.

Табурин сразу понял все. Понял и то, в чем она виновата, и то, почему виновата именно она. Он всколыхнулся, стоя на месте, и еле удержался, чтобы не броситься к ней, не обнять ее и, может быть, даже не заплакать. Но он пересилил себя и сказал сурово и строго:

— Не говорите глупостей! Ни в чем вы не виноваты!

Колеблясь и не решаясь сказать то, что так надо было сказать, он стоял подле и чувствовал, как глубоко и полно он любит ее и как изо всех сил хочет успокоить, облегчить и даже сделать счастливой. Но не говорил ни слова, а стоял в полутьме комнаты, бессильный и слегка растерянный, быстро-быстро мигая глазами.

— Кто убил? — вдруг со строгой требовательностью спросила Юлия Сергеевна. — Вы знаете, кто убил?

— Знаю.

— Кто? Кто?

— Черт!

Если бы в комнате было светлее, Табурин увидел бы, как напряженно сдвинулись брови Юлии Сергеевны и как она, остановив дыхание, впилась обостренными глазами в белый квадрат окна.

— Черт? — переспросила она и неожиданно, странным голосом согласилась. — Да, черт! Но этот черт — я. Во всем виновата я. Ведь убили из-за меня!

— А вот я сейчас же уйду! — вспылил Табурин. — Честное слово, уйду, если вы будете говорить эти глупости! — грозно воскликнул он. — Совсем уйду! Навсегда!

— Нет, нет, нет! — испугалась Юлия Сергеевна и даже протянула руку, чтобы остановить его. — Вы не оставляйте меня, вы ни за что не оставляйте меня, а будьте все время со мною… Да, да! Все время! Я без вас не могу! Ведь это же было так хорошо, что вы поехали тогда со мной к Вере и… и были со мной, когда мы вернулись. Если бы вас тогда не было, когда мама сказала об… об этом… я упала бы! И я теперь вас еще больше люблю!

— Да конечно же! Конечно, никуда я от вас не уйду! — Дрогнул голос у Табурина, и Юлии Сергеевне показалось, что в этом голосе послышалась слеза. — И я знаю, что вы меня любите, потому что и я вас колоссально люблю! Но только не говорите глупостей! Умоляю вас: не говорите глупостей! — жалостливо попросил он.