— И ты тоже.

— А что прикажешь думать, если такая женщина вдруг решает с тобой порвать?

— Она с тобой не порывала.

— Она хотела, чтобы я остался, чтобы я остался еще на целую неделю.

— А потом?

— После этого она, может быть, поехала бы со мной, может быть. Я ей объяснил, что меня ждут, что они уже две недели меня ждут. Ждут — это не то слово! Без меня у них все застопорилось.

— Она просто хотела побыть еще немного на Балатоне?

— Да, конечно.

— И ничего больше?

— Что значит «ничего больше»?

— Ну, если она…

— Мне нужно работать, черт возьми, работать. Почему никто этого не понимает?!

Оставшуюся часть пути они молчали.

У пограничного пункта за Шопроном Катя стянула с головы футболку и достала из сумочки временный загранпаспорт.

— А если они меня сейчас назад отправят?

— Да сдались им эти штамп и бумажка.

Послышались громкое тарахтение притормозившего сзади «трабанта» и возбужденные голоса. Лишь незадолго до пограничного КПП они заметили людей на обочине. Их было человек двадцать. Они так сильно шумели, что Катя улыбнулась и помахала им рукой.

Но они не обратили никакого внимания на красный «пассат» и двух его пассажиров. Они восторженно встречали двух мужчин в белой «Ладе» с дрезденскими номерами, ехавшей перед ними, и «трабант» за ними, который подъехал так близко, что можно было разглядеть слезы, текшие по щекам женщины на переднем сиденье рядом с водителем.

— Там впереди телекамеры, — сказал Михаэль, — готовься.

— Тебе виднее, — сказала Эвелин.

— Ты же знаешь, чего я хочу. Но вдруг он опять здесь объявится?

— Не думай об этом.

— Не могу я об этом не думать.

— Он не вернется. Дело вообще не в нем.

— Ну-ну.

— Ты переедешь ко мне или останешься у Пепи?

— Почему это у Пепи?

— Адам, пожалуйста! Я не слепая.

— Я только один раз на примерку заходил…

— Я не хочу этого знать, избавь меня от этого.

— Ничего себе избавь. Как будто ты меня от чего-нибудь избавляла.

— Мы так и будем пререкаться? Красивая для Пепи юбка получилась, я бы тоже такую хотела.

— Хочешь — будет. Материал еще остался.

Адам потянулся к бутылке с водой. Та была пуста. Он поднял ее и подождал, пока официантка не посмотрит в его сторону.

— Вы часто здесь бывали? — спросил он.

— Один раз — на танцах, когда нас обокрали.

— Не самое приятное воспоминание.

— Это как посмотреть. Тут все было битком.

Эвелин старалась не обращать внимания на черноволосого мужчину в больших очках, который сидел через три стола позади Адама и не отрываясь смотрел на них.

— Ты от наших такого ожидала? — спросил Адам.

— Чего?

— У нас теперь прямо настоящая оппозиция.

— Забудь. Послезавтра все кончится. Вот увидишь, они быстренько все на Западе окажутся.

— Все равно. Венгрия теперь, как поездка на Запад. И поляки тоже уже вышли из игры.

— Чем меньше им даешь, тем шире они рот разевают. В Венгрию нас тоже уже скоро не пустят.

Она затушила сигарету.

— У тебя еще остались какие-нибудь деньги?

— Почти все. Две с половиной тысячи или около того.

— Я поменял кроны, бак полный.

Адам показал на пустые чашки из-под кофе и бутылку из-под воды:

— На это еще хватит.

— Ты здесь мало заработал?

— Я могу жить здесь, сколько захочу — по крайней мере, до Рождества.

— Ты бы не поехал назад?

— Без тебя — нет. Работы у меня и здесь завались.

— Пепи меня спрашивала, не хочу ли я давать уроки немецкого, она знает двух учительниц русского, им сказали преподавать немецкий, вчера русский — сегодня немецкий, раз, и все.

— Ты еще сколько хочешь здесь пробыть?

— Пару дней, пока погода хорошая. А что с Генрихом-то?

— Стартер, в принципе мне нужен новый стартер. Надеюсь, у него получится.

— У нашего Ангьяля — золотые руки. Ты видел ящик, который он сделал для Эльфриды?

— Прямо настоящий пятизвездочный люкс для черепах. Эльфи наверняка захочется здесь остаться.

Официант принес счет. Эвелин протянула Адаму свой кошелек.

— А ты разве ничего больше не заказывал?