Люсиль вздрогнула, услышав первые выстрелы. Ей удавалось услышать не так много — лишь отдаленный неясный гул. Но она знала, что это означало, и дрожала от страха. С улицы послышался шум и, казалось, что на ней было много людей. Она встала, подошла к окну и посмотрела вниз. При болезненном, неясном свете газовых фонарей было видно, как тяжело работали мужчины, строившие баррикаду, которая пересекала улицу на расстоянии примерно 20 ярдов от двери дома в направлении дворца. С невероятным интересом она наблюдала за суетившимися фигурами. Они отвлекали ее мысли. И она почувствовала, что, если ей будет не на что смотреть, она просто сойдет с ума от тревожного ожидания. Ни одна подробность не ускользала от ее глаз.

Они работали словно каторжные! Мужчины долбили булыжники ломами и киркомотыгами. Другие протаскивали их, шатаясь от тяжелого груза. Третьи складывали из них крепкую стену, тянувшуюся через дорогу. Вместе с взрослыми работали двое или трое мальчишек, которые трудились так же тяжело. Один паренек небольшого роста уронил себе на ногу булыжник, который он нес. После этого он присел и горько заплакал. Его товарищ подошел и слегка ударил парня, чтобы привести его в чувство, но тот расплакался еще сильнее. Вскоре подъехала телега с водой. Тогда строители, измученные жаждой, отправились пить по два-три человека. Они зачерпывали воду в две оловянные кружки и галипот.

Люди, находившиеся в близлежащих домах, были вынуждены открыть двери, и повстанцы бесцеремонно вытаскивали любые вещи, чтобы положить их на баррикаду. Одна группа мятежников обнаружила несколько бочек, которые считались очень ценной добычей. Выбив крышку у одной бочки, они начали заполнять ее землей, оставшейся после того, как были убраны булыжники. Они насыпали в нее полные лопаты земли. Это была долгая и изнурительная работа, но наконец они ее закончили и пытались поднять бочку и прислонить ее к стене. Но она была слишком тяжелой, и, с треском рухнув на землю, бочка разбилась на мелкие кусочки. Это вызвало их негодование, и они стали яростно спорить, но, в конце концов, к ним подошел офицер с красной лентой и усмирил их. Они уже не пытались заполнять другие бочки, но снова вошли в дом и вытащили из него удобный диван. Они сели на него с угрюмым видом и стали закуривать папиросы. Однако постепенно, один за другим, они снова принялись за работу, медленно преодолевая вспышку гнева и стараясь вести себя с достоинством. И все это время баррикада укреплялась.

Люсиль удивлялась, почему никто не входил в дом Савролы. Вскоре она поняла причину: у порога был выставлен караул из четырех человек с винтовками. Этот мудрый человек все предусмотрел. Время от времени ее мысли возвращались к трагедии, которая обрушилась на ее жизнь. И тогда в отчаянии она снова падала на диван и старалась забыться. Один раз она задремала на час просто от усталости. Звуки отдаленной стрельбы замерли, и хотя иногда были слышны отдельные выстрелы, в городе царило безмолвие. Проснувшись с неясным предчувствием беды, она снова побежала к окну. Сооружение баррикады было уже закончено, и строители отдыхали, спрятавшись за ней. Их оружие лежало у стены, которая охранялась двумя или тремя часовыми, непрерывно державшими улицу под контролем.

Вскоре раздался стук в дверь, и ее сердце забилось от страха. Она осторожно выглянула из окна. Караульные по-прежнему стояли на своих постах, но к ним присоединился еще один человек. Не получив ответа на стук, он наклонился, что-то засунул под дверь и ушел. Через некоторое время она отважилась спуститься вниз сквозь темноту лестницы. Ей хотелось узнать, что произошло. При свете спички она увидела, что это была записка, адресованная Люсиль. На ней были указаны номера дома и улицы, поскольку в Лаурании, как и в американских городах, все улицы были пронумерованы. Записка от Савролы была написана карандашом. В ней говорилось:

«Город и укрепленные узлы перешли в наши руки, но борьба будет продолжена на рассвете. Ни в коем случае не выходите из дома и никому не показывайтесь».

Битва на рассвете! Она посмотрела на часы — было без четверти пять, и небо уже становилось светлее. Тогда оставалось совсем немного времени! Страх, отчаяние, тревога и ни малейшей жалости, а только негодование по отношению к ее мужу боролись в ее душе. Но казалось, что сонным фигурам, спрятавшимся за баррикадой, были неведомы эти чувства. Они лежали молчаливо и спокойно — усталые люди, у которых не было забот. Но она знала, что приближалось что-то страшное и неумолимое. То, что разбудит их немедленно, и они вздрогнут от ужаса. Ей казалось, словно она смотрела какой-то странный спектакль в театре, где окно напоминало ложу. На минуту она отвернулась от него, когда внезапно прогремел выстрел винтовки на расстоянии около 300 ярдов на улице, ведущей в направлении дворца. Тогда снова послышались грохот стрельбы, зов трубы и крики. Защитники баррикады вскочили в бешеной спешке и схватились за оружие. Снова послышалась стрельба, но они не отвечали на нее. Она не осмеливалась высунуть голову из окна и выяснить, что им мешало стрелять. Они все были в невероятном смятении и держали винтовки над баррикадой. Многие из них говорили отрывистыми короткими фразами. Через минуту толпа мужчин, примерно сто человек, подбежала к стене, и они начали карабкаться через нее. Им помогали другие. По-видимому они были друзьями. И тогда она подумала, что рядом была сооружена и другая баррикада, а та, что была расположена под окном, находилась во втором ряду. Так оно и было на самом деле, и первая была захвачена. Все время продолжалась стрельба из дворца.

Как только убегавшие перепрыгнули через стену, защитники второго ряда начали стрелять. Винтовки, стрелявшие поблизости, звучали намного громче, чем другие виды оружия, и от них исходили невероятно яркие вспышки. Но с каждой минутой становилось все светлее, и она могла разглядеть клубы дыма, взметнувшиеся вверх. Мятежники были вооружены многими видами огнестрельного оружия. Некоторые из них, в чьем распоряжении были старые мушкеты, заряженные с дула, должны были встать и спуститься с баррикады, чтобы использовать свои шомпола. Другие, обладавшие более современными видами оружия, оставались на местах, припав к земле позади своих укрытий, и непрерывно стреляли.

Эта сцена, где двигались крошечные, в перспективе очерченные фигурки, все еще напоминала сцену театра, на которую зрители смотрели с галерки. Она еще не чувствовала панический страх. Еще не произошло ничего страшного, и никому не стало хуже.

Едва она подумала об этом, когда заметила, как с баррикады опускали на землю какую-то фигуру. В ярком утреннем свете можно было ясно разглядеть бледное лицо. В какой-то момент ее охватило какое-то пронзительное чувство жалости. Но она продолжала стоять, потрясенная увиденным. Четверо мужчин уносили раненого. Они несли его за плечи и за ноги, таким образом середина его тела обвисла. Когда они исчезли из ее поля зрения, она снова посмотрела на стену. Были видны еще пятеро раненых. Четырех должны были унести, а пятый опирался на руку друга. Две другие фигуры были убраны с баррикады. Они безжизненно лежали на земле, никому не мешая. По-видимому, никто не замечал их, им просто позволили лежать вблизи ограждений.