Он достал откуда-то одноразовый стаканчик, дунул в него, выдувая пыль, отвинтил крышку с термоса, и черная дымящаяся струя кофе, благоуханного даже на расстоянии, нырнула в стакан...

– Ты поэт, – заметила я, отхлебнув глоток. – А! Замечательно... Крепкий...

– Страшно, – сказал он, качая головой, – страшно упали цены...

– Да? – оживилась я, – и на сколько же упала цена на мою шляпу?

Он спохватился:

– На эту? Побойся Бога! Эта – ручная работа, можешь свернуть ее в трубочку – ей ничего не...

– Слышали эту песню... Ты хочешь сказать, что падают зарплаты, падает уровень жизни, рушится экономика, а эта сраная шляпа пребывает в благоденствии своих 70 шекелей?

– Эта уникальная шляпа – оглянись, найдешь ли ты такую во всем Иерусалиме, – по-прежнему остается в своей небольшой стоимости...

– Тогда ты будешь носить ее сам.

Я допила кофе и выбросила стаканчик в мусорный бак.

Наперерез из кустов к помойке, вздыбив хвост, галопом промчалась скаковая кошка. На углу улицы красовался щит с глазастым трамваем, что вываливался на прохожих, как бы удивленно читая надпись внизу щита, о сроках сдачи работ на данном участке пути...

– Перекопали весь город, – заметила я, – ноги обломаешь, пока пройдешь... И ничего толкового пока не видно... Ты веришь в этот трамвай?

– А, – сказал он, – слушай, Иерусалим Тита пережил, римский плуг, арабских коз... Н у, так пойдет здесь трамвай, или не пойдет здесь трамвай...

А вот сколько, скажи... положа руку на сердце, ты дала бы за эту шляпу?..

– Когда я торгуюсь, то не кладу руку на сердце, оно у меня для других целей... Но сорок шекелей по-прежнему мне не жалко.

И еще в течение минут десяти мы оба наслаждались нашим бессмысленным торгом. Я не собиралась зимой покупать летнюю шляпу, он знал это и не хотел прежде времени спускать цену... Февральский ветер пощипывал веки, стыли руки без перчаток, которые я не взяла сегодня из дома, обманутая дневным теплом. Бесстыжий трамвай со щита пытался заглянуть за угол, где стояли два мусорных бака, словно был одержим желанием увидеть – чем там лакомятся трое отважных иерусалимских кошек...

– Ладно, – проговорила я, поднимаясь. – Бог даст, будет и лето на этой улице... Тогда и продолжим нашу захватывающую беседу...

За два дня до нашего возвращения в Москву им удалось взорвать кафе в центре Иерусалима, – чудесное уютное кафе, любимое место встречи студентов. Я не раз бывала там, помнила интерьер: старые кованые лампы на цепях, свисающих со сводчатого потолка, плетеные этажерки с книгами современных писателей, антикварные круглые столы с венскими стульями, и по углам – несколько потертых “вольтеровских” кресел, накрытых пледами... Это было время ланча, перерыв между занятиями в академии Бецалель и двух колледжах неподалеку.

Одиннадцать убитых, двадцать девять – раненых... Вот что мучит меня, от чего я никогда не могу отвязаться: я представляю себе дальнейшую жизнь тех, кто выжил, – всех этих моих ночных попутчиков до рассвета... этих счастливчиков, о которых никто и не говорит, о которых впоследствии не вспоминают, поскольку поспевают новые жертвы; тех, кого политики, журналисты, дипломаты вообще не принимают во внимание, – я представляю себе дальнейшую долгую жизнь этих везунков, до конца обреченных на костыли, протезы, коляски, на собаку-поводыря, на клинику для душевнобольных...

– Знаешь, в чем единственное везение? – сказала мама, – что Толик, внук Нины Моисеевны, ушел оттуда буквально за пять минут до взрыва!

...В аэропорту, в зале вылета мы столкнулись с Яшей Соколом, – он с детьми тоже возвращался из отпуска. Его дочери спали прямо на ковровом покрытии пола, головами на своих рюкзачках, в одинаковых позах, посреди колготни “Дьюти-Фри”, галдежа и рева самолетов... Растолкать и поднять их отцу удалось только за пять минут до вылета. В самолете мы с Яшей сели рядом, обнаружив, что соскучились не только по ежедневным встречам, но и по синдикатовской необязательной болтовне, по сплетням, по идиотским анекдотам Петюни... словом, по “нашим монастырским новостям”...

Заговорили о недавнем взрыве в кафе.

– Я ведь преподавал года два в Бецалеле, – сказал Яша. – Ездил раз в неделю из Хайфы, и мне было невнапряг, занятно было. Много интересных ребят. Вчера заезжал в Синдикат, а потом наведался в Бецалель, кое с кем встретиться... Захожу в буфет, беру кофе, сажусь. Слышу, студенты за соседним столиком обсуждают – кто из знакомых погиб, кто ранен... и в процессе разговора – а это, как я понял, студенты факультета мультипликации, – они, сами того не замечая, начинают придумывать сюжет мультика: жара, обвешанный взрывчаткой террорист, отдуваясь и обливаясь потом, подходит к киоску с водой и говорит: – Уф! Если я сейчас не выпью стакан воды, я взорвусь!