Угаритяне были спокойны: таковы наши судьбы. Разрушен их собственный город – может быть, он восстановится, а может, и нет. Как бы то ни было, это веление высших сил, и ничего тут не может человек поделать, кроме как оставаться самим собой в предложенных обстоятельствах. И мне на минутку, как и с подростком пастушком, показалось, что в чем-то они правы.

Мне оставалось только одно – чего я давно уже не делал в этом мире, да и в своем собственном. Я вышел из дома наружу… Ночь была безлунной, звездной и прохладной. Ветерок с моря шевелил кроны деревьев, успокаивал разгоряченный лоб, и так легко и просто оказалось опуститься на колени и сказать самое главное Тому, Кто сотворил это море и эту землю, ветер и волны, Кто переменяет на самом деле наши судьбы и держит их на Своей ладони. Все молитвы, которые я знал, были сочинены спустя столетия, кроме, пожалуй, одной – но и она не была молитвой. «Шма, Йисраэль…» – «Слушай, Израиль…» Эти слова обращали люди друг ко другу, и мне некому было их говорить в ту ночь.

Поэтому я просто разговаривал с Отцом. Жаловался, что Он так непонятно поступает с нами: забросил в какой-то совершенно другой мир, ничего не объяснил, окружил загадками, а теперь еще и разделил… Только нет, мне-то на что жаловаться? Это было как-то недостойно. И я начинал просить за Юльку, а потом и за всех наших, кто оставался в нашем мире, и за себя, на самом деле, тоже, потому что встреча с ними была нужна прежде всего мне самому.

Горизонт над горами окрасился розовым, в воздухе веяло уже осенней прохладой (а я и не заметил, что лето прошло!), но все вокруг становилось каким-то совсем иным, чем в начале этой суматошной ночи. Я не узнал ничего нового, я не обрел никаких ответов и подсказок, но я почувствовал себя малышом, которого ведет за руку Отец. Куда ведет, зачем ведет – было непонятно, да малыши, наверное, просто не могут вместить такие вещи. Но ведет, это точно. Можно хныкать, капризничать, а можно просто ухватить эту Руку, ощутить ее твердость и теплоту – и успокоиться хоть немного.

И даже жаль было этих язычников с их бесконечными божествами, вестниками, духами, которых они задабривают, уговаривают и запугивают на все лады – а Руки ощутить не могут. Но как им об этом рассказать?

Утром голова звенела от бессонной ночи и вчерашнего возлияния, но мир вокруг был хрустально прозрачным и спокойным.

– Ты говорил со своим богом? – спросил меня шаман.

– Да, – ответил я, – только Он и твой Бог тоже.

Шаман с сомнением покачал головой:

– Кто я такой, чтобы обращаться к нему без жертвы и приношения? Услышит ли он мой голос с высоты Цафона? Снизойдет ли из златого чертога на помощь мне? Вы, Вестники, иное дело, но мы, земнородные… Чем можем мы помочь тебе, Вестник? Мы дадим тебе, что найдет рука наша, лишь бы боги были к нам благосклонны.

Ответ было дать совсем нетрудно:

– Готовый к плаванию корабль и команду мореходов с оружием. Припасов на десять… пятнадцать дней всей команде и моим людям, которых я заберу из селения, пока вы будете готовить корабль – пять или шесть человек. И главное, одного… лучше двух проводников, которые знают морской путь к Арваду и дальше, кто не раз ходил по морю и бывал в городах. Сколько понадобиться тебе времени, чтобы дать мне всё это? Есть ли это у тебя?

– Мы принесем жертвы и узнаем, угодно ли…

– Я говорил со своим Богом. Ручаюсь тебе: угодно. И как можно скорее. К нынешнему вечеру управитесь?

– Дня три или четыре потребны…

– Два, дня, жрец. Только два дня. К следующему вечеру всё должно быть готово. Таковы наши судьбы.

– Никто не может знать своих судеб, – мягко возразил он, не оспаривая, впрочем, самого срока.

– Согласен, – ответил я, – но мы можем делать то, что в наших силах. У тебя есть два дня – и проверим, что можешь ты сделать. А чтобы мореходы были расторопнее…

Я достал мешочек с серебром – ровно половину того, что получил в свое время от Элибаала.

– Скажи городу Угариту, что Вестники благодарят его за помощь и просят принять сие серебро в дар как залог будущего благословения. И да будет милостив ко всем вам Сотворивший небо и землю!

Жрец склонил голову в почтительном поклоне и спешно (нет, действительно спешно!) удалился.

А мне оставалось только разбудить своих верных спутников и сообщить им, что мы немедленно возвращаемся в селение, чтобы выбрать пятерку самых умелых воинов, вооружить их и снарядить в поход, от которого, может быть, и вправду зависят судьбы этого мира.

Видели бы вы, как загорелись Петькины глаза! И я сразу понял, с кем пойду тут в разведку.

Плакала я долго, но, в конце концов, усталость, жара и мерная качка взяли свое, и я сама не заметила, как уснула. Снилось мне что-то на удивление хорошее: дом, наше с Венькой возвращение в Москву, родная и привычная жизнь 21 века. А вот угаритские приключения в это сне как раз казались сном. Вот сейчас очнусь, позову Веньку, расскажу ему, какой бред про путешествие в древние времена мне приснился… Буммм! – это я больно треснулась макушкой о низкий потолок и проснулась. Кошмар был самой настоящей явью, а нормальная жизнь – всего лишь сном.

Скорчившись и потирая ушибленную макушку, я прислушивалась к тому, что происходило снаружи, за пределами моей вонючей клетки. Там раздавались гортанные голоса, плеск весел, шлепающие шаги по скрипящему настилу палубы. Кто-то засмеялся, потребовал вина, и в этот момент я осознала, что голодна, и что мне очень хочется пить.

Изо всех сил я забарабанила кулаками в хлипкую переборку, надеясь, что кто-то услышит и явится на мой стук. Но снаружи раздался грубый окрик и удаляющиеся шаги. Эти скоты даже не сочли нужным проверить, что у меня стряслось! От гнева и обиды слезы снова выступили у меня на глазах. Ну попадись ты мне, мысленно пообещала я Элибаалу, ты десять раз пожалеешь о том, что посмел вредить Вестникам, не будь я Пресветлая Йульяту!