Шрифт:
— Слушай дальше. Хам с Илией отправляются на восток. Там тоже гор нет, только равнина, земля, может, слегка суховата…
— Знаешь, ты сумасшедший, — говорю я и улыбаюсь, показывая, что шучу.
— Почему? — хмурится он.
— Должно быть, я единственная женщина на свете, чей муж считает предстоящие испытания удачей.Признайся, ты ведь так считаешь? Мы благословенны более других, потому и наши испытания должны быть тяжелее, чем у других?
— Я имел в виду совсем другое. Это же здорово, что другим будет легче.
— Зато мы будем страдать. А страдания — благо.
— Дело не в том, что страдания — благо, — мрачнеет он, — а в том, что… что…
— Предстоящее испытание дает шанс показать, что ты готов его преодолеть.
Он смотрит на меня, пытаясь осмыслить мои слова. Если бы кто-нибудь взялся написать портрет Сима, используя только прямые линии, он все равно добился бы значительного сходства. Особенно сейчас, когда Сим хмурится, что часто происходит, когда он озадачен.
— Да, — наконец соглашается он. — Думаю, что так. А ты считаешь, это глупо?
— Нет.
— Ты думаешь, что у тебя муж-дурачок, которому нравятся страдания? — дуется он.
Я целую его там и здесь, прямо в обиженно надутые губы (мы одни у речки, так что никто не видит). Мелькает легкая тень беспокойства (где дети?), но я отмахиваюсь от нее и продолжаю его целовать.
Мои поцелуи успокаивают его.
— Я думаю, что мой муж считает необходимым совершать достойные поступки, и ему все равно, во что это ему станет.
— Как будто я глупец.
На самом деле совсем наоборот, но я не хочу вдаваться в объяснения. Я просто целую его снова.
Глава седьмая
НОЙ
Ной дал зарок больше не пить. Он говорит Яфету:
— Перед отъездом выруби виноградник. Возьми с собой столько лоз, сколько тебе нужно, мне они без надобности.
Он ожидает, что Яфет начнет спорить, но после потопа младший сын стал послушным.
— Хорошо, па. Вырублю.
Ной смотрит, как Яфет неуклюже поднимает топор. Основной вес приходится на левую руку, искалеченная направляет удар. Топор опускается и раскалывает дерево на части. Пропитанные смолой доски ковчега горят дымно, но жарко — этой зимой они пустили на дрова треть судна. Зияющий прорехами корабль громоздится над ними, словно гниющий труп гигантского животного, словно напоминание о минувшей беде.
— Яфет, — зовет Ной.
Топор опускается, чурбан трескается, но не раскалывается. Яфет, тяжело дыша, издает рык. Он снова опускает топор, и на этот раз дерево поддается. Яфет швыряет расколотый чурбан в растущую кучу дров.
— Да, па.
Ной мнется. Он хочет сказать сыну: «Ты молодец, я горжусь тобой», «Я потрясен тем, как закалило тебя несчастье» и даже «Я буду скучать по тебе и Мирн». Но язык Ноя не привык к таким словам, с детьми он всегда говорил иначе. Он им отдавал приказы, рассказывал о хороших и дурных поступках и их последствиях. Об этом он говорить умеет.
Яфет смотрит на него украдкой:
— Чего, па?
Ной показывает на дрова:
— Ну ты и нарубил.
— Господь превратил меня в калеку, так что мне надо тренироваться, — кивает Яфет.
Ной морщится.
— К тому же мне хочется нарубить и для тебя с мамой.
— Да, ты ведь скоро уезжаешь, — Ной мнется. — Ты уж проверь, вдруг Мирн чего забыла.
— Я уверен, другие ей уже не раз все сказали, — пожимает плечами Яфет, но спустя мгновение соглашается: — Хорошо проверю.
Яфет медлит, а потом говорит:
— Па, мне бы хотелось кое-что сказать.
— Говори.
Теперь уже мнется юноша:
— Я про Хама.
Ной молчит.
— Хам поступил отвратительно и заслуживает наказания, но…
Яфет замолкает.
— Но что? — стальным голосом спрашивает Ной.
Яфет постукивает обухом топора по ноге.
— Ханаан не должен расплачиваться за проступок отца. Это несправедливо. Он же ребенок, он-то тут при чем?
Ной смотрит на небо, его губы плотно сжаты. Небо чистое, всего лишь несколько облаков, что плывут в вышине, как ангелы. Ной помнит ангелов: они виделись ему во время потопа. Больше они не появлялись.