– Я, доктор, так давно занимаюсь этим, – вздохнул инквизитор, – что привык доверять интуиции. Никогда не появлялось у нас никого похожего на вас. Вы ведь не из приграничных территорий, – он понизил голос, – и не с Берегов, да. Может, вообще не с материка. – Инквизитор проверил, хорошо ли сидит на нем маска с травами, и завершил буднично: – А если что, так мы вас сожжем. Сами-то мы специальным миром мазаны.

– Мазаны? – порадовался приезжий доктор. – Вот и славно.

Он снял маску, по-прежнему стоя спиной ко всем инквизиторам, кроме главного. Взглянув на него, Верховный закрыл глаза рукой и сдавленно застонал:

– Такого не может быть… – Он отступил, опустил руку и неожиданно слабо взвизгнул: – Жги!..

Но никто не успел никого сжечь: через секунду морок рассеялся, и вместо открывшегося в первый раз страшного змеиного обличья инквизитор увидел гладкое худое лицо с острыми чертами. Правда, в сложении этих черт при всем желании нельзя было увидеть никакого благорасположения.

– Морок? – пробормотал инквизитор. – Зачем морок?.. – Обессиленный, он вернулся на место и медленно произнес: – Да. Он чист. Чист. Отпустим же его.

Однако приезжий медлил возле сундука с неприятным содержимым.

– Я прочитаю вам стихотворение, написанное тысячу лет назад, – заявил он и перешел к декламации, огласив заголовок:

– Mala aria

Люблю сей Божий гнев! Люблю сие незримо

Во всем разлитое, таинственное Зло —

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,

И в радужных лучах, и в самом небе Рима!

Всё та ж высокая, безоблачная твердь,

Всё так же грудь твоя легко и сладко дышит,

Всё тот же теплый ветр верхи дерев колышет,

Всё тот же запах роз… и это всё есть Смерть!..

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,

Благоухания, цветы и голоса —

Предвестники для нас последнего часа`

И усладители последней нашей муки, —

И ими-то Судеб посланник роковой,

Когда сынов Земли из жизни вызывает,

Как тканью легкою, свой образ прикрывает…

Да утаит от них приход ужасный своиx!..[115 - Всадник зачитал коллегии стихотворение Федора Ивановича Тютчева Mala aria, написанное в том же 1830 году, в котором застигнутый эпидемией холеры в Болдине Пушкин пишет «Пир во время чумы».]

– Никого не сжигать, – без паузы потребовал удивительный чтец у коллегии, – я их вылечу. А теперь пускай мне вернут одежду, включая оружие.

После этого доктор наконец ушел, а инквизиторы, помявшись, принялись играть в карты.

4. Коронация: Oh nube che lieve[116 - «О облако, что летает…» (ит.) – ария Марии Стюарт из одноименной оперы Гаэтано Доницетти.]

Стены обширного зала с высокими потолками и узкими стрельчатыми окнами были украшены ветхими красно-белыми шпалерами с изображениями битв, повсюду горели затейливые шандельеры с десятками свеч. У дальней стены в нише располагалось очень старое буковое кресло, принадлежавшее первому военачальнику Поселения, и сейчас оно пустовало, как и кресло поменьше по правую сторону от него – обычно в нем сидели военачальницы, в последнее время – леди Ицена. В центре зала стояли Галиат и Орах. Галиат объяснял будущему правителю, что в соответствии с древним укладом Поселения тому предстоит пройти церемонию смиренного принятия Долга.

Принимая должность, новый хозяин замка должен ходить по городу, разговаривать с представителями всех гильдий, людьми разных полов и возрастов, дабы понять, чем живут его подданные. По окончании дня и при общем стечении народа военачальник сообщит миру, что понял свой долг по управлению людьми и смиренно принимает его. Кэтанх, убиенный военачальник, не проходил церемонию, потому что должность добровольно передал ему перед смертью отец близнецов, лорд Эдар, сам выбравший из двух братьев одного во избежание наследственных тяжб. Сделал он это, закрыв глаза и полностью положившись на волю Жука, опустившего его руку на голову Кэтанха.

Назавтра на рассвете (ибо именно на рассвете начинается жизнь тех, кто поддерживает существование Замка-на-острове) Орах отправился в город в сопровождении Ицены и свиты. Помимо Галиата с ним шли Стоне – преданный слуга семьи, несколько фрейлин, верховный судья, шут Грихли и стража с вынутыми из зеленых чехлов медными карабинами. Галиат оглянулся на дворец, и ему показалось, что из окна тронного зала на процессию кто-то смотрит. Он побыстрее отвернулся от замка.

Орах, придавший поступи царственность, сжимал в руке плетенный из полос ткани повод, сложным узлом привязанный к поясу на талии Ицены. Ицена следовала на некотором отдалении, по-прежнему прикрытая редкой лиловой вуалью вдовы, ее заплетенные в рыхлые косы волосы спускались спереди до колен. Она оглядела город, в котором не бывала ни разу, и смело пошла вперед, звонко впечатывая подбитые самшитовыми звездами подошвы в стеклянные полукружья мостовой.

– Развесели нас, шутовской колпак, – велела Ицена шуту.

Грихли с обманчивой профессиональной неловкостью сделал кульбит, вызвал визг придворных и заставил верховного судью подпрыгнуть от неожиданности.

– Эх, милорд, веселись, веселись, миледи! За проливом завелись старые соседи! Как на острове дрова, а за морями печка! Уж на лысой голове подрастает гречка! – пискляво заголосил он и покатился дальше, звеня бубенцами.

– Тупоумный, пугающий идиот, – низким мрачным голосом отозвался Стоне.