Касасам двинул ногой, разгладил, очистил от угольков и сора песок, бросил маленький камешек.

– Иногда камни падают с неба. Уж не знаю почему, но такое случается. А иногда с неба падают куски железа. Горячие. Мне не попадались, но отец рассказывал, что даже видел кинжалы, выкованные из такого железа. Не скажу, что они были очень уж хороши, но во всяком случае, не боялись ржавчины, это точно. Будем считать, что четыре тысячи лет назад в небе появились очень большие камни. Наверное, их держала там очень сильная магия. Те, у кого были зоркие глаза, разглядели, что над ними нависает что-то огромное, и назвали его Бледной Звездой. Хотя вначале им казалось, что это не одна большая Бледная Звезда, а семь маленьких, ярких. Потом оказалось, что они словно камни на ее поясе. И когда они стали слишком близки, семь звезд вдруг разлетелись во все стороны, подобно ударам молний. Упали и вызвали пожары и всякие беды. Вот.

Касасам начал бросать маленькие камешки.

– Но упали они не просто так. Они старались уничтожить следы прошлых богов. Стереть память о них. Да, это им не вполне удалось, но, тем не менее, и по сей день следы от этих падений видны. Камни Иевуса. Камни под Шуманзой. Пепелище напротив Самсума. Горелые камни Этуту. Пепел Обстинара. Великие зиккураты и каменный человеколев за рекой Элену. Единственное место, от которого осталось хоть что-то. Те зиккураты так велики, что лишь Бледная Звезда могла бы уничтожить их. Но она упала здесь.

Касасам ударил камнем о песок. От удара тот разлетелся, образовав выемку.

– Так получился провал Мерифри, – сказал Касасам. – И только увидев его, я понял, что все это – не сказки. Его ширина – двести пятьдесят лиг. Высота вала, который окружает эту огромную яму, выше, чем эти скалы, возле которых мы сидим. Мудрецы говорят, что от этого удара вся Земля, вся Ки, сдвинулась и покоробилась. Что там, где теперь горы Митуту, было море. А где были горы, стали моря и равнины. Что солнце стало подниматься с другой стороны, и то, что мы теперь называем востоком, когда-то было севером. И именно из-за этого земля обратилась в лед на долгую тысячу лет. А там, в провале Мерифри, был такой жар, что земля сгорела, а песок расплавился. И когда идешь там, до сих пор кажется, что идешь по стеклу.

Кама и Эсокса затаили дыхание.

– И все же ничто не сравнится с тем, что я почувствовал, когда увидел осколки Бледной Звезды, – продолжил Касасам. – Я замер, словно окаменел. Мне показалось, что сейчас я умру. Я не мог дышать, так был взволнован. На мгновение мне почудилось, будто я что-то помню о прошлом своих предков. До сих пор не могу забыть это ощущение. И, наверное, это тоже держит меня здесь.

– На что она похожа? – спросила в тишине Кама.

– На осколки огромного яйца, – после долгой паузы ответил Касасам. – Черные, толстые, толщиной не менее полусотни локтей каждый. Они так и лежат, опаленные, железные, словно птенец, который был ростом в два или три раза выше ворот Донасдогама, вылупился и ушел. А осколки остались.

– Мы все знаем, что за птенец там был, – проговорила Эсокса.

– Мы и сами там были, – добавил кузнец.

– Но… – задумалась Кама. – Но как мы… наши предки… пережили это падение?

– Может быть, ответ на этот вопрос таится в подземельях? – предположил Касасам. – Говорят разное. Будто сила Лучезарного охраняла нас от великого огня и великого холода. Или будто, прежде чем упасть, это яйцо, или чем бы оно ни было, сбросило с себя нас, подобно семенам. Не знаю. Может быть, ответы скрываются и внутри Храма Света?

– Ты был там? – спросила Эсокса.

– Я даже не смог подойти к нему, – признался Касасам. – Иалпиргах и сам по себе странный город. В его центре огромная пустынная площадь, на которой лежат останки Бледной Звезды. Пять лиг ее ширина. А уже в центре площади, между скорлупой, или, как некоторые говорят, лепестками, – стоит Храм Света. Он черный. И те, кого вы называете белыми, там тоже ходят лишь в черном. А сам Храм… Он, конечно, не так велик, как ворота Донасдогама, но внешне похож на куб, каждая сторона которого те же самые ворота. Еще за четверть лиги до него я почувствовал жжение в горле и боль в груди. Ноги налились свинцом. И я понял, что это развлечение не для меня.

Больше разговоров не случилось. Однажды Касасам привстал на облучке и свернул в ущелье, засыпанное мелкой галькой и песком, напоминавшее след от водяного потока. Через пару лиг ущелье обратилось небольшой долиной, в которой обнаружился и горный поток, а точнее, узкий ручей, наполняющий крохотное озерцо. Путь в ущелье ему преграждала самодельная дамба. Под не слишком раскидистыми деревьями стояли три или четыре дома, к одному из которых и направил подводу Касасам.

– Если бы не равнина, с которой мы завернули сюда, я был бы счастлив прожить здесь годиков так с пятьдесят, – признался Касасам. – А вот если бы на этой равнине жили добрые люди, то и до самой смерти. Привет, Кривой!

Кривым оказался не кривой, а одноглазый и сутулый руф, рыжий, как ночной костер, угрюмый, как пережженный кирпич. Он был одним из четырех братьев, что правили в крохотной долине, и единственным, кто не имел ни жены, ни детей. Прочие подошли к Касасаму, перебросились парой слов, кивнули его спутницам. Утомленные, но стройные руфки выглянули из своих домов и тоже кивнули гостям. Их такие же рыжие дети смотрели на них, высунув головы из воды озерца. Каме мучительно захотелось окунуться в воду. Она даже потянула руку к шнуровке котто, но Эсокса остановила ее.