— Ужели хватит духу?

— Вполне, — подтвердил Митенька. — Бурдин московские порядки вводит.

Митроха все еще держал в зубах пустую цигарку и не осмеливался попросить табаку.

— Дядь Митя, — крикнул сынишка Фомы Трусова, — ты что поздно едешь?

— А вы, видать, притомились?

— Знамо, устали.

— Ну, отдыхайте. Мне торопиться некуда. Никто мне нормы не указал.

— Гонют, — пожаловался Лева.

— Подождите, Бурдин в три рога обогнет вас вокруг себя.

Митроха нерешительно подошел к телеге:

— Кум, дай, бога ради, табаку.

— Полежи на боку.

Остальные словно того и ждали. Окружили Митеньку и на разные голоса принялись просить:

— Хоть полгорстки на всех.

— Щепоточку бы одну.

Вынув кисет, полный табаку, Митенька положил его на колени и принялся завертывать цигарку. Вертел долго, посматривал в жадные глаза курильщиков.

— Цигарку свернул — впору пятерым. Клуб синего дыма густо направил в лицо Леве. Тот вздрогнул и широко открыл рот. Митеньке это понравилось. Молча, по очереди, пускал он дым каждому в лицо. Лишь Филька отошел в сторону.

Один из парней тоже свернул цигарку, сорвал прошлогоднюю полынь, натер в горсть, набил и потянулся прикурить к Митеньке.

— Ты сухим кизяком набей, куда будет крепче.

Парень вынул спички, закурил и, втянув в себя дым, упал от кашля. Митроха откусил конец пустой цигарки, рывком сунулся к кисету, но Митенька ударил его по руке.

— Кум! — подпрыгнул Митроха. — Ты мне кум аль… — и, побелев от злобы, матерно обругал Митеньку.

— Вот лайся теперь на родных…

— Да ведь ты куму не даешь!

— Правление вам обязано дать.

— Где оно возьмет?

— Там, где для второй бригады взяло.

Кивнув на Фильку, стоявшего в сторонке, добавил:

— Там и бригадир и групповоды не такие…

Колхозники посмотрели на Фильку, досадливо заворчали. Митенька, помедлив, развернул кисет, захватил щепоть табаку и молча подал оторопевшему Митрохе. Тот подставил дрожащую ладонь, крепко зажал и без оглядки, не сказав даже «спасибо», побежал прочь. За ним, опережая друг друга, бросились несколько человек.

Митроха лег на траву животом, вынул кисет и высыпал в него табак. Папироску свернул маленькую, затянулся, долго держал во рту дым, потом тонкой струйкой выпустил через ноздри.

— Никому не дам! — крикнул он. — Просите сами.

Опять принялись донимать Митеньку. Больше всех старался Лева. Урезонивал он и богом, и матерным словом, и детьми клялся, но Митенька засунул кисет в карман.

— Ужель не жалко нас?

— Жалко, только вот разобраться не могу.

— В чем?

— Как же? Вот вы, к примеру, колхозники — люди государственные, а я кто? И глядите: у меня — табак, у вас — пустые кисеты.

— Не дают, — всплакнул Лева.

— Требовать надо. Табак вам должен быть в удовольствие.

— Будем требовать. Коль не дадут, сеять завтра не поедем.

— Сеять не поедете? Ого! Да вас за это Бирюк Сотин оглоблей пришибет, а Бурдин хвосты обломает. Нет, поздно хватились.

И тронул лошадь.

Митроха, накурившись, глянул на дорогу.

— Братцы, — что есть силы закричал он, Бирюк едет!

Врассыпную бросились по степи ловить лошадей.

На жеребце Самолет, на беговых дрожках мчался к ним полевод Сотин.

Вечером с крыльца колхозного правления молча сошел человек. Возле церкви он встретился с Митенькой и Карпунькой Лобачевым.

— Заседание началось? — спросил его Митенька.

— Иди ты… — отругнулся Филька.

— Ага, видать, еще тебе попало?

Чукин подошел к Митеньке, схватил его за грудь.

— Зачем провел у нас время на пахоте? Зачем дразнил табаком? Хошь в морду?

— Нет, не хочу, — отказался Митенька.

Ругаясь, разошлись. Митенька с Карпунькой вошли в сени правления колхоза, постояли, пытаясь услышать, о чем идет разговор за дверью, но до них доносился только невнятный гул.

— Идти аль подождать? — спросил Карпунька.

— Чего ждать, иди.

Митенька отворил дверь и втолкнул Карпуньку в темную прихожую. Через некоторое время вошел и сам.