Уставшим голосом Бурдин читал:

— «В правление колхоза с. Леонидовки «Левин Дол». От гражданина того же села Горбачева Карпа Кузьмича».

— От кого? — спросил кузнец Илья.

Бурдин повторил:

— От Горбачева Карпа Кузьмича.

— Горбачева? — и кузнец обвел всех взглядом. — Разве есть у нас в селе Горбачевы?

— Почему и не быть? — ответил Бурдин.

Илья прислонил ребром ладонь к уху, но слушать мешал усилившийся храп в темной прихожей. Там, видно, спало уже человек десять.

— «… Прошу правление «Левин Дол» поставить вопрос обо мне, Горбачеве Карпе. Я, Горбачев, исключен из колхоза как сын бывшего лавочника Лобачева Семена Максимовича, но в настоящее время уже вот шестой месяц живу от бывшего своего отца отдельно, а в колхоз вступал по желанию и моей доброй воле. Исключили же меня, Горбачева Карпа, за то, что урожден я родителями, от которых не только отрекаюсь полностью, но и фамилию кулацкую носить нет желания, а изменил ее по газете на Горбачева, отчество на Кузьмича по крестному своему отцу. И даю вам слово, что буду я, Горбачев, колхозником сознательным и пойду на согласие по всякой работе, и тем более как пути наши с отцом разошлись, избы врозь и в свою половину имею собственный прорубленный из переулка ход.

Так что прошу не отказать, товарищи. В удостоверение по фамилии с отчеством прикладываю вырезку газеты.

Собственноручно Горбачев Карп»

На вырезке из газеты в черной рамке было напечатано:

Бурдин отложил заявление. Некоторое время все молчали. Первым сдержанно заулыбался Петька и толкнул Алексея. Усмехнулся и Алексей; потом, охнув, припал к простенку Илья, а за ним засмеялся и счетовод Сатаров.

— Стало быть, вон кто у нас Горбачев, — сказал кузнец. — Видать, круто подвернуло гайку.

— Эй, Кузьмич! — крикнул Сатаров. — Иди-ка сюда.

Из темной комнаты никто не отозвался.

— Аль оглох? Где ты, Горбачев Карп Кузьмич?

«Кажись, меня», — догадался Карпунька и торопливо прошел к двери.

— Ты что же, свою фамилию с отчеством забыл?

— Нет, я помню, — смутился он, — да и самому в диковинку спервоначалу.

— Говори, — показал ему газетную вырезку счетовод, — сам ты дошел до этого или кто надоумил?

— Сам, — твердо ответил Карпунька.

— И родителей тебе не жалко?

— Ничуть. У них своя дорога, у меня — своя.

Сотин уставил на Карпуньку острые, из-под густых бровей, глаза и спросил так, как спрашивают только что попавшегося вора:

— Слушай-ка, парень, ты отрекся душевно или с умыслом?

— От всего сердца, дядя Ефим, — вздохнул Карпунька.

— Почему зимой в суматоху лошадь увел?

— Тоже без умысла, дядя Ефим. Как приехал тогда Алексей Матвеич от жены из больницы, вижу, лошадь устала. Отпряг и увел. Да лошадь что?.. — весело выкрикнул Карпунька. — Лошадь скучает по колхозной конюшне. Я на ней завтра в любую группу, куда пошлете…

— Скажи, кто сбивал Минодору, чтобы она не везла Абыса на вскрытие? — вдруг спросил Алексей.

Митенька, услышав это, замер. Он заметил, как качнулась Карпунькина тень. В напряженной тишине послышался испуганный шепот:

— Н-ничего не знаю.

— Не зна-ешь? — прищурился Алексей. — Ну вот, когда узнаешь, придешь ко мне, расскажешь, тогда и в колхоз примем. Заявление возьми. Зря из-за двух букв фамилию менял.

Дрожащими руками взял Карпунька заявление, вырезку из газеты и, не оглядываясь, вышел. На крыльце его ждал Митенька. Шли улицей молча.

К Афоньке чуть свет громко постучались в дверь мазанки. Не хотелось ему подниматься, лег поздно, но, вспомнив, что теперь он групповод вместо Фильки Чукина, сердито крикнул:

— Кто?

— Мы! — ответили ему женские голоса.

— Кто вы? — насторожился Афонька.

— Вдовы.

— Не было печали.

Устю Афонька узнал по голосу. А уж если пришла Устя, стало быть и Любаня тоже.

Афонька громко выругался.

— Принесло вас. Часок бы поспал еще.

— Открой дверь-то. Не съедим.

— Есть вам нечего, — и Афонька открыл дверь.

Перед ним — горбоносая Устя и румяная, улыбающаяся Любаня.