— Опять напрасно так рассуждаешь. В яслях и сытно будет, и чисто, и все время на воздухе.

Старуха еще злее посмотрела на чужую женщину и, сморщив лицо, запальчиво выкрикнула:

— Ты бы за своим ребенком больше глядела: кислый у тебя, слышь. Страсть, бают, одна.

Александра Федоровна покраснела.

— Это, бабушка, оттого, что в селе нет доктора и некому осмотреть ребенка.

Старуха на это язвительно заметила:

— А за нашими ребятишками так фершала по пяткам и бегают… — Встала, резко повернулась, застучала костлявым кулаком по столу и, уронив сканец, прокричала: — Ввек я дохторов не знала, сроду к фершалам не ездила, а восемнадцать человек родила.

С изумлением посмотрела Александра Федоровна на эту сухощавую старуху. «Неужели восемнадцать?»

— Сколько в живых осталось?

— Пятеро.

— Вот видишь, — подхватила Александра Федоровна, — а был бы врач, все бы остались живы.

Февронья расхохоталась:

— Погляжу на тебя — глупощая ты!

— Почему? — не обиделась Александра Федоровна.

— «Все бы живы остались». А куда мне их столько? С этими горе мыкала.

Вздохнув, не то завистливо, не то осуждающе проговорила:

— Нынче вон как ловко бабы ухитрились. Забрюхатили чуть, бегут к Насте аль к Катьке.

Желая закончить затянувшийся разговор, Прасковья обратилась к старухе:

— Говори: отдаешь внучат или подождешь?

— У них мать есть.

— Мать согласна, ты вот как?

— А вот я как: пока жива, пока ноги ходят, глаза видят, с внучатами не расстанусь. — Передохнув, громко и жалобно произнесла: — Ты, Паша, подумай: за что же меня тогда, дуру старую, кормить будут?

Прасковья махнула рукой, и они вышли. Ребятишки все еще пускали пыль, высоко подбрасывая ее, девчонка с ребенком сидела на том же месте, а Февронья вновь крутнула веретено, и оно тонко, жалобно запело. Пройдя двора два, Александра Федоровна, случайно оглянувшись, увидела, что старуха вышла из избы, в руках у шее была тряпка, подошла к девочке и принялась вытирать тряпкой лицо ребенку.

Вторая старуха, к которой они направились, сидела на пороге глиняной мазанки и вязала чулок. Но вязать ей мешала орава ребятишек. Трудно было поверить, что все они из одной семьи. Их шесть человек, седьмой лежал в зыбке, подвешенной на перекладине между ветел. На колени к старухе забрался мальчуган, который, интересуясь вязаньем, то и дело выдергивал спицы. Второй, постарше, швырял клубок ногой. Сзади стояла девочка лет шести и занималась тем, что стаскивала с бабушки платок и опять надевала его на голову старухи. Этот же платок вырывал из ее рук братишка. Еще постарше девочка назойливо просила хлеба, затем отправилась в избу сама и вынесла оттуда большой ломоть. На нее, как коршун, налетел самый старший и, свалив ее, выхватил ломоть.

— Заступись, баушка! — заорала девочка.

— Эй ты, разбойник, что делаешь? Ну-ка, где палка?

— На, баушка, на, — услужливо подала ей девочка палку.

Кряхтя, старуха поднялась, но мальчишка, показав ей язык, злорадно засмеялся и с куском испачканного в земле хлеба пустился наутек. Оглядываясь, он чуть не сшиб Прасковью.

— Здорово, бабушка Фекла. Что делаешь? — подходя, спросила Прасковья.

— Цыплят гоняю, — нашлась Фекла. — Это ты, Паша? А с тобой кто?

— Жена Сергея Петровича.

И Прасковья, не заводя разговора издалека, пояснила, зачем пришли. К удивлению Александры Федоровны, старуха не только не упорствовала, но заметно огорчилась, когда узнала, что на детплощадку не берут одиннадцатилетних.

— Вот уж озорник навязался. Он скоро зарежет меня. Нельзя ли его, Христа ради, взять?

— Больших мы не берем. Он в школу ходит?

— Озорует, а не ходит. Сколько раз учительница жаловалась. Два стекла в училище разбил.

— Надо сказать ему, чтобы не озоровал.

— Сказать? — удивилась старуха. — Отец-то боем его бьет и никак дурь не выколотит. Вы уж, Пашенька, и этого возьмите.

— Подумаем, — успокоила старуху Прасковья, и они пошли к следующим избам.

Большинство старух, не в пример Февронье, были рады такому делу.

— На сегодня хватит, — сказала Прасковья, когда они подходили к избе Василия Крепкозубкина. — Пойдем навестим мою помощницу.

Вкратце рассказала, что случилось с Аннушкой.

Навстречу им шел сам старик и сын его Митроха. Оба они, как всегда, безнадежно в чем-то убеждали друг друга.

Заметив подходивших женщин, мужики прекратили спор.

— Где Аннушка? — спросила Прасковья.

— В мазанке, — ответил старик.

Аннушка лежала на кровати. Перенося муки, она тихо стонала. Когда вошли к ней, пыталась улыбнуться.

— Как ты похудела!

— Поправлюсь скоро, — хрипловато проговорила Аннушка.