Все выше поднималось солнце, угоняя из-под дуба тень, и Бурдин несколько раз перебирался с места на место. Наконец, ему надоело сидеть, он расстелил пальто и лег на него. Афонька проснулся тогда, когда Бурдин уже дочитывал газету.

— Где я? — вскочил Афонька.

— Под дубом, — засмеялся Бурдин.

— Вот как! Ну, я тоже пойду купаться.

Бурдин направился в контору. Дверь была заперта. На двери приклеена бумажка, в которой указывалось, что прием посетителей производится с десяти утра до двух дня, вечером — от четырех до шести.

— Черт возьми, — пробормотал Бурдин.

Афонька шел с реки, встряхивая мокрой головой.

— Ну что? — кивнул он на контору.

— Подождем еще.

В это время подъехали еще чьи-то подводы.

Наконец, контору открыли.

Высокий, седой, встретил их лесничий.

Бурдин подошел к барьеру, молча подал лесничему бумагу от райколхозсоюза.

— Деньги за лес внесете сейчас или по приезде? — спросил старик.

Такого вопроса Бурдин не ожидал. В бумаге от райколхозсоюза относительно денег написано было ясно.

— Вы о задатке спрашиваете?

— Лес отпускается только за наличные.

— Кому? — спросил Бурдин.

— Всем без исключения.

— Согласно постановлению правительства колхозы лес получают со скидкой и в рассрочку. Вы знаете об этом, товарищ лесничий?

— Товарищ колхозник, — сделал лесничий ударение на последнем слове, — для нас все равно — колхоз ли, совхоз ли, единоличник ли…

— Вы отношение райколхозсоюза прочитали? Там же сказано просто…

— Для кого просто, для меня нет.

— Я вас не понимаю, — начинал сердиться Бурдин.

— Я тоже.

Приехавшие мужики с любопытством вслушивались в пререкания.

— Постановление правительства о льготах в отпуске леса для колхозов вам известно? — повысил голос Бурдин.

— Мне ничего не известно.

— Вы, что же, не читали этого постановления в «Известиях»?

Лесничий усмехнулся.

— Я не обязан читать и подчиняться.

— То есть как? Ведь вы же — лицо должностное?!

— Товарищ колхозник, — раздраженно начал старик, — лесничество подчиняется только своему непосредственному начальству.

— У вас что же, свое государство?

Мужики, ожидавшие, кто же кого переспорит, подошли к барьеру. Если лесничий в разговоре с Бурдиным еще кое-как сдерживал себя, то с мужиками разговор был у него краток. Он резко заявил им, что лес будет отпущен только за наличные, без скидок, без рассрочек.

— Ты нам воду на молоке не меси, — вступился молодой колхозник. — Мы постановление тоже знаем. Отмечай делянку, и больше никаких.

Бурдин снова вмешался:

— Товарищ лесничий, постановление правительства о льготном отпуске леса для колхозников было полгода тому назад.

— Может быть. Но эти постановления для меня недействительны, и я подчиняюсь только тем постановлениям, которые идут по нашей линии. Вот и весь мой с вами разговор.

Бурдин тяжело передохнул и спокойно произнес:

— Товарищ лесничий, вы не советский человек.

— А вы? — вскинулся лесничий. — Кто вы такой?

— Я рабочий, двадцатипятитысячник, посланный партией в деревню…

— Поэтому и ведете себя так? И другим даете повод?

— Кстати, у вас есть телефон?

— Для служебных разговоров.

— Вы давно здесь служите?

— Двадцать пять лет, — ответил лесничий.

— Кому раньше эти леса принадлежали?

— Графу Чернышеву.

— Так, так.

Один из мужиков сквозь зубы проговорил:

— Потрепали мы его, графа, в девятьсот шестом году, а он казаками нас угостил.

— Товарищ лесничий, — раздельно начал Бурдин, ударяя ребром ладони о барьер, — прошу вас позвонить в райколхозсоюз и справиться об этом деле.

— Товарищ двадцатипятитысячник, — в тон ему проговорил лесничий, — я не нахожу нужным звонить в это учреждение.

— Тогда… я предлагаю вам!

Лесничий с такой ненавистью посмотрел на Бурдина, что казалось, вот-вот затопает ногами, как топал он прежде на мужиков, но сдержался и ответил: