– Я не знала, что это значит. – Она сглотнула. Чейз был зол. И она поняла, что он прав. Эндрю был здесь – и он был в еще худшей, чем она думала ситуации. Она попыталась коснуться его только раз и она почти в слезах. Насколько жалким это было?

– Прости, Чейз, – сказала она ему. Она сжала руки снова, чувствуя свои пальцы.

А затем она расправила плечи, вдохнула так глубоко, как смогла, слегка пожалев об этом, и снова приблизилась к Эндрю. В этот раз она медленно протянула руки, помахала ими перед его раскрытыми невидящими глазами. Ничего. Если он вообще знал о ней, то не подавал вида.

– Мария, – прошептала Эмма, видя, что дым наполнял комнату, и, понимая, что – для нее и Эндрю – время быстро заканчивалось, – готовьтесь.

Она не знала, что Мария ответила, не была уверена, что вообще была услышана. Эмма протянула обе руки и схватила ими Эндрю за руки.

Холод был так силен, что походил на боль; она забыла об огне, жаре, дыме. Она почувствовала вкус крови и поняла, что прикусила губу.

Колени закостенели, она стояла как столб перед ним.

Но, даже держа руки в ее руках, он продолжал кричать. Эмма поняла, что прикусила губу, чтобы не присоединиться к нему. Она упала на колени перед кроватью, закашлявшись; она уронила ткань во время своего первого рывка, чтобы добраться до него, но она не могла бы держать его все равно, потому что обе ее руки были заняты его руками.

– Дрю!

Эмма.

Мария внезапно увидела своего сына. А Эмма увидела своего отца.

– Дрю! – Мария бросилась вперед, преодолевая расстояние между ними. Кашляя и тем самым подтверждая наличие огня, который ворвался в комнату, как и тьма, которая говорила о ночи. Если ее сын был пойман в ловушку так, как теперь была Мария, то от одного взгляда на ее лицо становилось понятно, что она была поймана в ловушку здесь с ночи, когда он умер. Она подбежала к Дрю, но ее руки прошли сквозь него. Эмма дрожала: она ничем не могла помочь.

Мария снова потянулась к Эндрю. В третий раз. Четвертый. Пятого не было, но теперь были слезы, бегущие по ее щекам.

– Эмма... он не видит меня.

Это была правда.

– Я не знаю почему, – выдавила из себя Эмма. Слова прерывались и дрожали, но ей удалось произнести их четко. – Такого никогда раньше не было. – Она повернулась и посмотрела на отца.

Эмма.

– Он не видит ее. Он не видит свою мать. Я... Я думаю, что он не видит даже меня и он такой холодный.

– Росток. – Брэндан Холл стоял и смотрел на Марию и ее сына, а через мгновенье он закрыл глаза. – Я был избавлен от этого, – мягко сказал он дочери.

– Ты никогда не был в огне.

– Нет. Я не это имел в виду. Я не видел твоей смерти. Я умер первым.

Это – наш наихудший кошмар, Эм. Ни у одного родителя нет более сильного страха. И это до сих пор мой самый сильный страх. Будь моя воля – и тебя бы тут не было. Но он снова открыл глаза и посмотрел на лицо Марии Копис. Он не стал больше говорить.

– Помоги мне, папа. Я не знаю, что делать. Я не могу оставить его здесь...

Отец посмотрел на Чейза.

– Я честно не дам клятву, что знаю, о чем думает Чейз или чего он боится в этот момент. Мы все умрем здесь, если я не смогу вывести его. Мать не оставит его во второй раз.

Это была правда. Это еще не произошло, но это была правда. Она могла сказать Мари, что у нее есть два живых ребенка, которые нуждаются в ней еще более, чем раньше, но она знала, что Мария, как и Эндрю будет глуха.

Ее отец потянулся обеими руками и обхватил ее лицо. Его руки не были холодными. Эмма помнила, что он сделал – что она забрала у него – и попыталась освободиться.

– Нет, папа...

Он не мог прикоснуться к ней, пока она не прикоснется к нему первой.

Она помнила это. Но он это сделал, и это возможно говорило о таких вещах в ней, которые она не хотела признавать. Она сказала нет, но все равно позволила ему сделать это.

Чейз направился вперед, вытянув руку. Но остановился, опустив руку и сжав ее в кулак с боку.

– Эмма...

– Замолчи, Чейз. Просто замолчи.

– Он пытается дать тебе силу?

Она не ответила, потому что то, что она хотела сказать, рассердило бы ее отца. По крайней мере, это произошло бы, если бы он был жив.

– Росток, – сказал он мягко, – позволь мне помочь.

– Я не хочу...

– Росток.

– Я не хочу, чтобы ты ушел.

Он улыбнулся, снисходительной улыбкой, которая всегда предназначалась только ей. И иногда Лепестку.

– Я не уйду. Мне некуда идти.

– Но я...

Он наклонился и мягко поцеловал ее лоб. Оттуда, где он коснулся ее кожи, пошло тепло, распространяя с собой что-то, что создавало ощущение жизни, что было странно, ведь он был мертв. Она попыталась держаться за холод, но она не могла. Возможно она была настолько эгоистична. Возможно, в конце, все они дети были. Но эта теплота напомнила ей о настоящей любви, о том как чувствовать себя любимой, и она прижалась к нему.

Холод ушел из ее рук, хотя она все еще касалась Эндрю Кописа.