Джорджес переместился вдоль досок, и затем она почувствовала его руку в своей. Прикосновение не было холодным, но она знала почему.

Подарок ее отца. Она использовала его сейчас без паузы на сожаления и вину.

Когда она дотрагивалась до мертвых, живые могли их видеть. Эрик объяснял это тем, что она использовала их силу – у некоторых совсем малую часть – чтобы сделать их видимыми. Дать им голос. Но сейчас, именно сейчас, она пыталась видеть, как берет эту силу. Чего она реально касалась, когда дотрагивалась до подобия руки.

Она закрыла глаза, потому что реальное зрение ей мешало видеть вообще.

Она услышала, как Мария сказала.

– Привет. Джорджес.

Она услышала как Джорджес ответил. Где, в его словах, была сила Эммы? Где, в этом тихом голосе ребенка, были какие-то доказательства ее работы? Там. В ладонях ее рук. Маленькая ниточка, последовательность, цепь. Что-то связывало его с ней, но что-то связывало ее с ним. Это действовало в обоих направлениях.

Стало прохладно; будто лед коснулся через тонкие перчатки. Стало холоднее, когда она потянула силу на себя, ведь она могла тянуть силу, когда концентрировалась. Она попробовала и Джорджес спросил.

– Да, Эмма?

Не она создала это. Это было создано до нее. Но она использовала это сейчас, до некоторой степени. Она отпустила руку Джорджеса в темноте и прошептала.

– Папа.

Она не могла видеть его, но она чувствовала его внезапное приближение. С ним прибыли воспоминания, некоторые полезные, некоторые плохие. Были ее, но и его тоже, взгляды с противоположных сторон и различных точек зрения.

– Росток.

– Папа, возьмешь мою руку?

Он взял. Она услышала, как он сказал.

– Здравствуй, Мария. Я – Брендан Холл, отец Эммы.

Она коснулась своего отца. Она уже пробовала и чувствовала холод – но не такой пронзительный, как от Джорджеса; это было как морозный день и твердый лед. Она попыталась потянуть силу из него, как из Джорджеса. и это было тяжело. Но это было – едва – возможно.

Но его сила вошла в нее, когда он этого захотел.

Мы связаны, Эм, – сказал он ей, и она услышала эту связь в его голосе так сильно, что это причинило ей почти боль. – Я люблю тебя.

Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она начала говорить ему, что это от дыма, но остановилась и просто улыбнулась.

Улыбка вышла слабой, и она добавила:

– Я в порядке, пап, – прежде, чем смогла остановить себя. – Я скучаю.

Он коснулся ее лица только на секунду, а его улыбка стала шире.

Она посмотрела, наконец, на Марию. Марию, чью цепь она не держала, Марию, чьей любви у нее не было. Единственным, что у них было общим – это желание спасти четырехлетнего мальчика от десятилетий ужаса и боли – и Эмма знала, что ее желание и рядом не стояло по силе рядом с желанием Марии.

Но желание попробовать было столь же сильным, поэтому стоило попробовать. Она вздохнула и попробовала прочувствовать Марию Копис. Но все, что она чувствовала – это всего лишь рука Марии.

Она обратилась снова к отцу и почувствовала холод. В этот раз, она была осторожнее. Она подходила к моменту его смерти медленно, как будто, на самом деле, он вообще не был мертв. Она видела его. Она могла поговорить с ним. Она, если хотела, могла обнять его. Он все еще любил ее. Он все еще волновался за нее.

О том, чего он не мог делать, она не думала – не сейчас.

Она чувствовала холод. Но, вместо того, чтобы избежать его, она двинулась навстречу, а затем – как будто это была стена – внутрь него.

На мгновенье холод обострился и разросся, а затем она почувствовала медленное, но устойчивое тепло. Она открыла глаза и посмотрела на отца, который ничего не говорил и не делал.

– Я думаю, – сказала Маргарет, стоя на расстоянии, – у нее может получиться, Сьюзанн.

– Он мертв, – очень верно ответила Сьюзанн. – А мать мальчика нет.

– Нет. Ты высказываешь свою точку зрения. Но все равно.

Эмма отпустила руку отца и тепло отступило. Она захотела вернуть все назад, потому что в нем, на мгновенье, она почувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя в безопасности так, как когда-то как раз четырехлетней; какая боль могла коснуться ее там? Какое беспокойство и какая потеря?

– Мария, – позвала она и протянула свободную руку.

Мария взяла ее.

– Думайте, – сказала Эмма Марии, – о хорошем. О хорошем, связанном с Эндрю. Не о его смерти, не о том, как потеряли его, но обо всем, что заставляет вас жалеть о его потере так сильно. Вы сможете?