Позднее я передал этот разговор Эппи, и он обещал мне побеседовать с Джимом МакКартни. Выполнил ли он когда-нибудь это обещание, мне не известно.

В тот вечер мы вместе с Полом слушали у меня передачу с нашей записью, перед тем как отправиться играть в «Каверну»; по нашему мнению, запись была гениальной. В клубе Боб Вулер представил нас с особенной торжественностью:

— Не только звезды звукозаписи, но и звезды эфира! Вот они, собственной персоной! Ваши в доску парни! Ваши БИТЛЗ!

Другим маленьким лучиком, озарившим горизонт, был наш третий гамбургский контракт, начинавшийся 13 апреля. Мы и впрямь ждали его с нетерпением, поскольку лондонские пластиночные боссы только и делали, что качали головой в знак отказа.

Перед отправлением мы дали несколько прощальных концертов, и среди них один, хорошо мне запомнившийся, в «Касбе». Эпстайн явился туда в кожаной крутке, тенниске и ковбойских сапогах!

— О боже! — возопил Леннон, — вы только посмотрите на это! Он заставил нас напялить идиотские костюмчики, а теперь хочет стать одним из нас!

Эппи покраснел, стиснул пальцы и несколько секунд хранил молчание, затем очень вежливо ответил:

— Ну и что же? Ведь я просто отдыхаю, верно?

За три дня до официального начала наших гамбургских гастролей Джон, Пол и я сели на самолет без Джорджа, который подхватил краснуху и должен был присоединиться к нам днем позже вместе с Брайаном. Мы были в веселом расположении духа все время, пока самолет разгонялся и набирал высоту. Мы летели, чтобы торжественно открыть самое престижное заведение Гамбурга, клуб «Звезда», шикарное и совершенно новое, расположенное к тому же в нашем старом родном царстве — на Гроссе Фрайхайт. На этот раз мы должны были устроиться со всем возможным комфортом в собственной квартире с балконом.

Это было первым настоящим признаком популярности: афиши с нашим изображением, вывешенные в таком приятном месте, как гамбургский «Клуб № 1», и недурная оплата в размере 100 фунтов в неделю каждому. Мы все еще могли себе позволить роскошь веселья, пока самолет снижался и отдавалась команда пристегнуть ремни.

Стью Сатклифф и Астрид должны были встретить нас в аэропорту; мы виделись с ними один или два раза после нашего прошлогоднего слезного прощания. Они приезжали в Ливерпуль, где у них было с нами несколько коротких встреч: они приходили взглянуть на нашу игру и после спектакля оставались поболтать, как в старые добрые времена.

Мы страшно обрадовались, увидев, наконец, Астрид, ждавшую нас в аэропорту, но почему-то в одиночестве. Нам не показалось странным то, что она одета в черное — она всегда так ходила, — но ее лицо было еще бледнее обычного.

— А где Стью? — сразу же поинтересовались мы, думая, что он покупает пиво или кока-колу, а может, просто пошел сделать пи-пи.

Астрид с трудом подыскивала слова.

— Стью умер, — наконец прошептала она.

— Умер?..

Это невозможно. Только не Стью. Только не этот маленький экс-битл с волшебными пальцами художника, стеснявшийся своего неумения играть на басу и становившийся спиной к публике; этот миниатюрный Джеймс Дин, так влюбленно певший для Астрид, единственной из всех зрителей. Только не Стью. Мы не хотели в это верить.

Целыми неделями он мучился безумными головными болями и скончался накануне на руках у Астрид. Мы были глубоко потрясены и даже не старались скрыть слез, хлынувших из наших глаз.

Джон, бывший со Стью в гораздо более близких отношениях, чем мы с Полом, плакал, как ребенок. Я никогда раньше не видел, чтобы он так вел себя на публике. Он много плакал, когда мы покидали Гамбург в предыдущий раз, но это было совсем не то. Он был полностью раздавлен. Он мог быть тем Джоном, которого мы хорошо знали: сильным, жестким и задиристым. Но если что-нибудь заставляло его по-настоящему страдать, он, как никто, становился болезненно чувствительным. И трагическая новость, которую прошептали бледные губы Астрид, его просто убила.

Он преклонялся перед талантом Стью-художника, и после его ухода из группы их дружба продолжалась в длинных письмах, которые писал ему Джон, иногда больше чем на тридцати страницах, испещренных странными стихами и кошмарными рисунками. Но теперь все это было кончено. Приняв форму злокачественной опухоли мозга, смерть настигла своего первого битла в возрасте двадцати одного года.

Первые дни после нашего водворения на Гроссе Фрайхайт были ужасны. Новая квартира находилась прямо напротив клуба «Звезда», — к счастью, в клубе еще велись работы, и мы могли три-четыре дня побыть наедине с собой, пока все наконец не было готово для торжественного открытия гастролей БИТЛЗ.

Клуб был великолепен: роскошный, просторный, с балконом, оставшимся от тех времен, когда здесь располагался кинотеатр. Ложный решетчатый потолок, украшенный фонарями, нависал над залом, уменьшая его высоту и создавая интимную атмосферу. Настоящая сцена с настоящим занавесом на настоящем металлическом карнизе, и настоящие большие артистические уборные. Наконец, обращение с нами, как с настоящими звездами. Бар, конечно же, тоже не был забыт и притягивал мужскую часть посетителей — как и БИТЛЗ, — обслуживаемый целым эскадроном молоденьких, хорошеньких официанток.