Стали скорее разбирать еще не загоревшиеся дома, но и это не помогало. И если бы в два часа ночи ветер не переменился на юго-восточный, был бы сожжен весь город, а так выгорела лишь его западная часть, от Бродвея до Гудзона, включая «Землю обетованную». Церковь Троицы на пересечении Бродвея и Уолл-стрит превратилась в пирамиду огня, пылавшую, пока от нее не осталась куча золы.

На улицы выскакивали полуголые люди — старики, женщины, дети, — бежали, сами не зная куда, пытались спастись в других домах, но и оттуда им вскоре приходилось спасаться вместе с хозяевами и бежать дальше… Страшный гул пламени смешивался с грохотом рушащихся домов, дребезжанием по булыжной мостовой армейских повозок, присланных для вывоза имущества, криками солдат, визгом, плачем детей…

Опасаясь, что пожар мог быть устроен мятежниками, чтобы под его прикрытием устроить ночную атаку, братья Хоу не решились бросить на тушение крупные военные силы. К десяти утра пожар угас сам собой.

Сгорели пять сотен домов — почти четверть города. Ни у кого не было сомнений, что это гнусные происки врага. Еще ночью изловили нескольких поджигателей; одного, застигнутого с факелом в руке, британский гренадер сбил с ног, а потом швырнул прямо в пламя. Другого, обрубавшего ручки у пожарных ведер, повесили британские моряки. Губернатор Уильям Трайон уверял в письме лорда Джермейна, что Вашингтон лично разработал этот план и дал инструкции поджигателям.

Вашингтон же в отчете Конгрессу назвал происшедшее «несчастным случаем». Однако Лунду Вашингтону он признался: «Провидение или какой-то добрый честный малый сделали для нас больше, чем мы готовы были сделать сами».

Сами американцы уже как будто не собирались делать ничего: солдаты массово дезертировали, уходя по 30–40 человек разом. У Вашингтона опускались руки; на душе было так скверно, как никогда ранее. Но он делал всё, что мог, — не подавал виду, как ему тяжело, и выглядел, как всегда, подтянутым, строгим и невозмутимым.

«Если Конгресс не примет скорых и действенных мер, наше дело будет проиграно», — твердил он Хэнкоку. Срочно нужны хорошие офицеры, а единственный способ их обрести — создать армию на постоянной основе, растолковывал он в письме от 25 сентября. Хватит уже краткосрочных контрактов. Офицерам надо хорошо платить и хорошо их учить, солдатам — тоже выдавать хорошее жалованье, а также одежду и одеяла, да еще пообещать земельный надел.

Вашингтон еще не знал, что благодаря усилиям Джона Адамса, главы военного совета, Конгресс уже предпринял кое-какие шаги: солдатам, подрядившимся служить «всю войну», пообещали по 20 долларов и по 100 акров земли. Новый военный устав, составленный Адамсом на основе британского, предусматривал за тяжелые проступки более суровые наказания (до сотни плетей и даже смертную казнь). Адамс же предложил создать Военную академию, но пока дело ограничилось словами.

А Вашингтон устал, смертельно устал. «Если бы я захотел наслать злейшее проклятие на врага по сю сторону могилы, то заставил бы его испытать то, что чувствую я», — писал он Лунду Вашингтону 30 сентября. Но — ближе к делу: «Каминная труба в комнате верхнего этажа должна быть угловой, как и прочие, но если этого никак нельзя сделать, не перекроив весь план, то не нужно. Камин в новой комнате должен быть точно посередине; двери и всё прочее — точно соответствующими и единообразными. Короче говоря, я хочу, чтобы всё было исполнено мастерски». Пусть хоть дома всё будет четко, строго, единообразно и как полагается…

Утром 9 октября три британских корабля, дождавшись прилива, поднялись по Гудзону между фортами Вашингтона и Конституции, несмотря на все усилия американцев перегородить русло реки затопленными судами и колодами с воткнутыми в них пиками. Пушки из фортов открыли огонь. Корабли окутались дымками. Распустив паруса, они медленно, но неуклонно продвигались вперед.

Вашингтон всё это видел. Столько трудов — и всё зря! Значит, оба форта совершенно бесполезны; пытаться их удержать — напрасный риск, думал он грустно и даже как-то безучастно. Но в конце дня воодушевленный и готовый к подвигам генерал Грин доложил, что позиции армии крепки, за исход кампании можно не опасаться. Вашингтон не стал возражать.

Рано утром 12 октября 150 кораблей под командованием адмирала Хоу в неожиданно сгустившемся тумане вышли вверх по течению через опасный пролив Хелл-Гейт. Моряки творили чудеса; всё прошло как по нотам. К полудню четыре тысячи солдат во главе с Генри Клинтоном высадились на болотистом участке суши к востоку от американских позиций в Гарлеме и у Королевского моста.

Вашингтон сразу понял, что Гарлемские высоты превратились в западню. Англичане снова намерены окружить их, зайдя в тыл; армию нужно выводить как можно скорее. Он решил сосредоточить основные силы в более надежном месте — на Уайт-Плейнс, в 18 милях к северу. Благодаря обмену пленными лорд Стерлинг и генерал Салливан вернулись к нему. Вашингтон не увидел в этом никакой насмешки судьбы и тепло их приветствовал, поставив каждому задачу.

Четырнадцатого октября в лагере появилась долговязая, нелепая фигура генерала Чарлза Ли в сопровождении неизменных собак. Невероятно популярный в Конгрессе после своих успехов в Чарлстоне, Ли был послан в Нью-Йорк как спаситель. Он не мог понять, зачем Вашингтон вообще советуется по поводу ведения войны с «быдлом из Конгресса»; эти штафирки совершенно с ним не считаются, потому что он ни разу не пригрозил им своей отставкой, писал он генералу Гейтсу, умолчав, разумеется, о том, что отставка была бы принята и тогда главнокомандующим стал бы он сам.