Тебе очень не хочется уходить из горкома — прижился. Но что поделаешь: партия приказала — бери под козырек. Начинаются бесконечные вояжи по области. И хоть область небольшая и производства захудаленькие, все равно их нужно восстанавливать и развивать.

Очень плохо с квартирами: мало строят, мало восстанавливают. Не хватает рабочих рук, а чтобы они были, опять же нужно жилье. Замкнутый круг…

В пятьдесят третьем смерть Сталина переживаем спокойно: за тридцать лет его правления лично у нас никто от его руки не пострадал, но глаза и уши у обоих широко открыты: все видели, все слышали.

В феврале пятьдесят шестого ты становишься участником двадцатого съезда. Вернувшись, рассказываешь, что 25 февраля утром делегаты уже формально завершенного съезда были приглашены в Большой Кремлевский дворец на закрытое заседание. Выдали спецпропуска. Заседание открыл Булганин и предоставил слово Хрущеву. Хрущев сразу заявил, что будет говорить не о заслугах и достижениях Сталина, а о вещах, не известных партии.

Доклад Хрущева не удалось, как хотели, сохранить в тайне, хотя в парторганизации его рассылали в виде брошюрки с грифом «не для печати», люди быстро узнали о содержании.

Сталин, говорил Хрущев, действовал не в одиночку. Он втягивал в преступления миллионы людей. Не только карательные органы, но и весь партийно-государственный аппарат. Карташов, старый «партийный волк», рассказывал тебе, что еще в тридцать седьмом Политбюро приняло решение: аресты работников тех или иных ведомств должны санкционироваться руководителями этих ведомств. При этом люди нередко выдавали на суд и расправу своих вчерашних друзей и знакомых. Ты все это знал, но сам никогда не подписал ни одной бумаги «на посадку», то есть на незаконную репрессию. Совесть твоя была чиста.

Хрущев говорил, что в представлении миллионов Сталин превратился в полубога, все с трепетом повторяли его имя, верили — только он может спасти Советское государство от нашествия и распада. Служение Родине, социализму превратилось в служение Сталину. Не Сталин служил людям, люди служили ему.

Ты сказал мне тогда, что страна могла бы пойти совсем другим путем, если бы Сталин не уничтожил сотни тысяч представителей старой и новой интеллигенции. Сталин не ускорил, как кричали, развитие страны, а наоборот, замедлил, и цена, которую заплатил народ, подчеркивает всю его безрассудность.

Став секретарем обкома по промышленности, часто ездил в Москву и, как говорят, «руку держал на пульсе». Ты знал, что делается в кулуарах. К Хрущеву относился сдержанно. Хрущев был в Калининграде проездом в Англию. Останавливался на несколько часов. Лизоблюды были тут как тут. В таких случаях ты всегда оставался в тени. На съезд в семьдесят первом тебя избрали люди. И как мог отказаться, не поехать? Хотя никакой эйфории не испытывал. Ворчал, что отрывают от повседневной важной работы: шла модернизация одного из самых больших заводов. Люди потому тебя и уважали, что ты глубоко, с головой, уходил в их проблемы. Никогда никого не обманывал пустыми обещаниями, ничего не значащими советами. Косыгина очень ценил и был с ним лично знаком. Когда в октябре шестьдесят четвертого Хрущева сняли и поставили Брежнева, сказал: сделали это потому, что Хрущев был властолюбив и тоже стал способствовать развитию своего культа. Брежнев же, в отличие от Хрущева, предсказуем, дружелюбен в отношениях с коллегами. Ты не знал, не предвидел, во что выльется «брежневщина»…

В те далекие шестидесятые-семидесятые ты говорил мне, что партхозноменклатур-щики страшно алчны. Освободившись от страха сталинских времен, они, разъезжая по городам и весям мира и видя, как живут люди их уровня, хотят жить так же. Но не получается. И они начинают всеми правдами и неправдами воровать. Органы МВД-КГБ около них кормятся. Особенно это видно, говорил ты, в союзных республиках, где русских стали не допускать к власти, где все по-тихому устраивается между собой. К добру это не приведет. Если что — они тут же убегут из Союза. Для их делишек Союз не нужен.

Господи! Как в воду глядел. Так оно и случилось.

Ты говорил, что народ наш во время тридцатилетнего сталинского правления утратил чувство национального достоинства. Страх — главенствующее чувство, которое руководит людьми. А много ли можно взять с рабочего, даже квалифицированного, с интеллигента, даже знающего, если он принижен?

Власти казалось, что Россия будет стоять веками. Только черта с два! Ненависть верхов и низов из количества перешла в качество — во взрыв.

А власть на Руси почему-то всегда была сволочной. Во все столетия и десятилетия. И теперь она ничего не хочет знать, кроме собственных интересов. Но всякий народ вправе ожидать от нее силы, защиты. Иначе зачем тогда она вообще?

Всякий раз, уезжая в Москву, ты вез многостраничный доклад, и я стала литературно обрабатывать эти бумаги. Ты сказал, что у меня острый глаз, и я способна к редактированию. Мне это, конечно, понравилось. Я старалась.

К концу пятидесятых начали ускоренно восстанавливать город: снесли старые, разрушенные стены, стоявшие словно декорации, стали ремонтировать все, что можно было восстановить; на расчищенных площадях появлялось новое жилье. Строили, конечно, «хрущобы», но пока они были новенькими, все выглядело вполне пристойно. А главное — было куда разместить людей, которые все приезжали и приезжали: расширялась и расцветала рыбная промышленность. Это — без хвастовства — была твоя заслуга. Ты был всему голова.