– Таки да. Потому что лыжи у нас будут!

– Твоя американская шлюха из Солей на вертолете пришлёт?

– Нет. У местных разживёмся. – Я поманил напарника пальцем. – Гляди сюда. Видишь?

Ткач подошёл к небольшой нише, выдолбленной в стене, и инстинктивно прикрыл лицо тыльной стороной ладони.

– Воняет.

– Правильно! Потому, что подох недавно. И подох не своей смертью, – кивнул я в сторону полуразложившегося трупа, застывшего в позе с заведёнными назад руками и воткнутым в макушку необычным ножом.

– Костяной, – морщась при виде вываливающихся наружу мозгов, прокомментировал мой напарник, пока я со скрежетом вынимал клинок из черепушки безвременно усопшего.

Покойник, похоже, сам из местных, и перед смертью с ним явно не церемонились. Одет он был не то что не по погоде, а в домашнее: драные кожаные боты, обмотанные во что-то типа онучей ноги, рубаха до колен и никакой шапки.

– Прямо из дома взяли и везли, думаю, недалеко, ибо нахера далеко везти, чтобы убить?

– Ну и как мы их найдём? – Ткач с сомнением посмотрел на проветривающий мозги труп.

– Красавчик их уже нашёл, – показал я пальцем на зверюгу, радостно виляющую жопой возле выхода. – И, судя по его животу, осталось только пойти и собрать то, что нам принадлежит по праву.

– А если их там целая деревня? Не мог же твой ублюдок сожрать целую деревню.

– Сожрать нет, – я поднял руку, останавливая Красавчика, готового прыгнуть на Ткача, – а вырезать запросто. Если аборигены используют костяные ножи, стрелковки у них явно нет, а без стволов десятку-другому гуманоидов против нашего парня делать нечего. И перестань называть Красавчика ублюдком. Я его не на помойке нашёл, а в столичной теплотрассе. Быдло ты колхозное.

Ткач что-то пробухтел в ответ, но обострять не стал, и мы отправились вслед за моим питомцем, кубарем скатившимся с обратного склона этого высокого холма, который можно было назвать и маленькой горой. Там, внизу, снова начинался лес, в который мы благоразумно заходить не стали, а потащились вдоль, по его опушке. Красавчик в нетерпении наворачивал круги по окрестным кустам, оставив нас наедине с тоннами снега и собственными мыслями.

Смерть. Жаль, что никто никогда не поделится своими впечатлениями об этом таинстве, не расскажет за рюмкой, как случилось умереть и понравилось ли оно ему. Тот жмур в заброшенной шахте получил ножом в репу – подумаешь, великое дело! Таких, воняющих нутряным салом и сопревшей оленьей кожей, шляется по местным лесам навалом. Одним больше, одним меньше. Однако умело обработанная медвежья лопатка, превращённая в острое лезвие, взорвала, расщепила на атомы целый мир, наполненный страхами и желаниями, заботами и радостями. Она превратила в разлагающуюся массу детские воспоминания, юношеские мечты и весь накопленный годами опыт. Погиб целый мир, целая вселенная перемешалась с грязью на сыром каменном полу тоннеля. Да и хер бы с этим оленеводом. Там мирок так себе. Вот когда в пьяной разборке во Владимире пуля вынесла мозг местного оружейных дел мастера, была похерена жизнь не одного десятка семей, кормившихся с этого бизнеса в городе. Потому что, можно сказать, целую отрасль владимирской промышленности разбрызгало по залитому пивом столу, и конкуренты из Коврова захватили этот рынок, безжалостно вышвырнув местных на помойку. Рук, жоп и ртов в любом месте всегда полно, а вот качественные мозги – они даже не на вес золота. К слову, та же стремительно пустеющая голова Ткача всё ещё содержит столько информации о городах и весях, сколько не сможет себе даже представить какой-нибудь урод, запихивающий в магазин патрон, которому, возможно, суждено продырявить чердак Алексею.

Красавчику же были неведомы все эти премудрости. Поэтому он легко и просто разорвал кхуям пятерых крепких взрослых манси, расположившихся на ночлег в небольшой юрте. Не оставил целой ни одной одёжки, стервец.

То были охотники, если судить по их оружию и сваленным в углу жилища тушкам и шкуркам. Не повезло им, повезло нам. Отличные широкие лыжи, много вяленого мяса и рыбы, сушёных ягод и грибов… Ткач был в восторге. Перетряхнув охотничьи котомки, мы нашли кучу бесполезных нам ловушек на зверьё разной масти и запчасти для их примитивного оружия. Долго размышляли, стоит ли задержаться, поскольку не обнаружили ни собак, ни саней, а это значит, что за охотничьими трофеями скоро пожалуют соплеменники пошедших Красавчику на корм. Собачья упряжка сейчас была бы очень в жилу, но хер его знает, сколько ждать. Между тем и у меня, и у Ткача уже зудело. Весёлая беспечная жизнь в двух днях пути на восток, и это после бесконечно долгих недель в тайге! Да ебись оно всё конём! Хотя насчет двух дней я погорячился. Привык мерить километры на плоской местности. Здесь же, в предгорьях, лес, конечно, был свободен от буреломов, но скользить по рекам и просекам – совсем не то, что подниматься и спускаться по горам, пусть даже и на лыжах. Подъём – это бесконечное петляние и переступание мелкими шажками там, где подниматься зигзагами нет возможности. А спуск – это далеко не весёлое скольжение по прямой, как мы выяснили опытным путём, улетевши пару раз в заснеженные, слава богу, расселины. Одним словом, на спуск уходило тоже дохера времени. Но главное – мы приближались к нашей цели. Осталось выяснить, стоило ли оно того.

Заночевали на обратном склоне безымянной горы, где не так свирепствовал ветер и нашлась подходящая расселина. Накидали поверх неё нарубленных заранее берёзок и еловых лап. Из них же сделали подстилку и легли возле костра жопа к жопе. Проснулись же мы совсем в другой компании.

Манси было штук десять. Разбудили они меня ударом обрезиненного приклада моей же винтовки по голове. Идиоты! Это же как гвозди «ПНВ» заколачивать – башке ничего, а оптика на «Винторезе» полететь может. При этом один из них сидел у меня на ногах, двое держали руки, а четвёртый вязал. Спеленав нас с Ткачом, как младенцев, наши упакованные тушки манси привязали сзади к своим саням и отправились в путь. Я рёбрами пересчитал все ледышки по дороге в деревню. Хорошо, их было не так много, а вот Ткачу не подфартило. Он несколько раз переворачивался лицом вниз, и кроме того, что вдоволь нажрался снега, проверил своей физиономией крепость уральского льда. По-моему, ему даже зуб выбило. Хотя через распухшие губы не понять.

– Ну и рожа у тебя. – Я сел поудобнее и принялся рассматривать напарника в свете совсем неяркой лампадки, чадящей вонючим жиром.

– Рожа заживет, а вот головы у этих блядей обратно вряд ли прирастут, когда я им их оторву. – Ткач сплюнул красным на плетёный пол юрты.

Почему нас не убили сразу? Это был второй по важности вопрос, который волновал меня сегодня. Первый – как отсюда свалить. Над этим я и работал, вертя во все стороны головой, когда вместе с облаком морозного воздуха в юрту вошли пятеро вооружённых короткими копьями молодых и один старый манси с какими-то плетёными верёвочками в руках. Он мне сразу напомнил того шелудивого шамана из Подгорного лога. Такая же хитрая морщинистая морда, и тоже небось служитель культа. Но оказалось, я ошибся. Этот был аж целым вождём, а шаманом тут подрабатывал его сын – молодой и наглый, ухмыляющийся в углу. Неплохо семейка бездельников устроилась. Мамаша, поди, всему племени целебные благовония впаривает за пойманную рыбу и добытую дичь.

– Твоя глюпый человека совсем плехо себя вести. Глюпый человека Куль-Отыр дружит. Куль-Отыр порвал много насых человека. Нуми-Торум сердица. Нуми-Торум требовай к себе твоя глюпый человека, – затараторил старик.

– Бля, я говорил, твой уёбок нас до добра не доведёт, – сверкнул глазами в мою сторону Ткач. – Теперь порешат нас из-за него. Надо было пристрелить мутанта ещё в Соликамске.

– Сделать это без голов им будет трудно, Алексей. Или ты уже берёшь свои слова обратно?

– Но если твоя глюпый человека позовёт Куль-Отыр утром в амбар-юрта, Йир будет не больна. Щохри в башка. – Вождь вынул из рукава костяной обоюдоострый нож и помахал им перед моим носом. – Не позовёт – Ийр будет осень, осень хатнэ.