Добравшись до своего кабинета в комендатуре, Софрончук достал пистолет из сейфа, сел за стол и стал думать. Застрелиться, что ли? Это всегда успеется. Еще варианты? Может, застрелить Ульянова? Это уже явно веселее, заодно — классный способ самоубийства. А то себе самому стрелять в голову — что-то в этом есть извращенное и аморальное. Как там Фофанов говорил? Неодарвинистское, вот. А может, Генерального с Поповым — того? И посвятить этот подвиг Наталье Шониной. Так прямо и написать в прощальной записке: посвящаю любви моей жизни… Нет, только не это. У нее тогда будут большие неприятности, так что пусть посвящение останется тайным.

От этих радостных мыслей Софрончука отвлекло пронзительное верещание аппарата прямой связи с начальником «девятки».

— Слушай-ка, — сказал Ульянов как ни в чем не бывало. — Задание тебе срочное… Надо бы с глазу на глаз тебе его изложить, но некогда… Промедление смерти подобно. Рви на Алексея Толстого, проведи обыск в квартире Фофанова. Опередить надо Смотряева с его командой. А то они тоже туда собираются. Изъять быстренько все документы и черновики документов, если таковые будут обнаружены.

— Есть, товарищ генерал! — сам себе удивляясь, рявкнул в ответ Софрончук. Рефлекс сработал…

— Погоди орать, — даже по телефону было слышно, как Ульянов поморщился. — Главное — другое. Слушай меня внимательно…

Суть главного задания была вот в чем: не только обыскать квартиру товарища Фофанова, ныне госпитализированного в специальную, хитрую секцию так называемой Клиники функциональных неврозов Кремлевской больницы, но и проникнуть в его домашний сейф. Там, по оперативной информации, хранился дневник, который Фофанов тайно от партии и вопреки имеющимся инструкциям вел много лет. Практически ежедневно делал там записи, иногда обширные. Понятно, что этот дневник представляет собой объект повышенной ценности. Генеральный по этому поводу волнуется, и другие члены Политбюро тоже. Там могут быть страшные вещи. Государственная тайна в квадрате и кубе. Но эту бомбу мало обезвредить, желательно доставить ее пред светлые очи. Кто сумеет это сделать, тот может рассчитывать на большой приз. Проблема в том, что кода к сейфу не знает никто. В распоряжении Софрончука будет лучший в Москве «медвежатник». Может быть, он все-таки с замком справится. Но не факт. Этот сейф — западногерманская новинка, их приобрели для членов ПБ пару лет назад, — на свою голову. Стоит сумасшедших денег в валюте, между прочим. Сейф вмонтирован в стену. Если даже «медвежатник» справится с замком, ни в коем случае не давать ему ознакомиться с дневником. И самому Софрончуку читать запрещается. Вложить на глазах команды в конверт, запечатать двойным сургучом и привезти ему, Ульянову, лично в руки. Если же у «медвежатника» ничего не выйдет, можно попробовать обычные комбинации — день рождения самого Фофанова или его жены, что-нибудь в этом роде. Беда в том, что механизм дает только три попытки. После чего сейф взорвется. Это в крайнем случае тоже терпимый вариант, ведь дневник будет уничтожен. Главное все-таки, чтобы он не попал в чужие руки. В руки врага. Шпиона какого-нибудь. Но задача-максимум — доставить в целости и сохранности.

«Какого еще «шпиона», сам не знает, что несет», — думал в это время Софрончук, но вслух только поддакивал да переспрашивал. Например, вопрос был такой. Кто дал санкцию на обыск в жилище члена Политбюро? Ответ: а никакого члена Политбюро уже нет. А есть пациент психиатрической спецсекции, недееспособная личность, неизлечимо недееспособная. Понятно? И кстати, по дороге в больницу пациент Фофанов подписал заявление в ЦК — просьбу об освобождении его от всех партийных должностей по состоянию здоровья.

Вопрос второй: кто мог получить информацию о дневнике? Только спецотдел. Но в таком случае почему сам спецотдел не займется открыванием сейфа?

— Спецотдела не существует, — сухо отвечал на это Ульянов. — Еще вопросы есть?

— А почему нам не объединить усилия с командой Смотряева? Одно же дело делаем?

— Не твоего ума дело! — При этом вопросе Ульянов что-то занервничал, а Софрончук намотал его нервный ответ себе на ус.

— Зная вас, товарищ генерал, я удивлен, что вы не хотите сами руководить операцией на месте.

— Это ты в точку попал. Надо бы, надо, но… есть обстоятельства… В общем, работай без меня.

И этот ответ Софрончук принял к сведению. Интересная картина получается…

— А что будет, если Смотряев со своими ребятами прибудет в самый разгар моей там деятельности, что мне тогда делать? Перестрелку с ними, что ли, устраивать?

— Такого приказа я тебе дать не могу! Скажу одно: действуй по обстановке, соображай мозгами, думай! Творчески подойди! Но, по моим сведениям, у тебя как минимум час форы перед Смотряевым… Можешь успеть — если перестанешь тянуть кота за хвост… Хватит разговоров, дуй на Толстого! Если что, позвони… только не по «вертушке»!

О, еще интереснее, мотал на ус Софрончук, значит, ГУПС, Главное управление правительственной связи КГБ СССР, не на нашей стороне играет. Замечательная история!

— Все понял? — нетерпеливо спрашивал Ульянов. — Или еще раз все повторить… Как-то ты отупел, полковник, от этого своего бунта гормонов…

— Так точно, отупел, товарищ генерал!

— Ну давай, выполняй быстрей…

— Никак нет, товарищ генерал!

Голос Ульянова в трубке поперхнулся и на секунду замолчал. Потом спросил — на этот раз осторожно, почти ласково:

— Не понял… что значит — никак нет? Это к чему относилось?

— К приказу выполнять скорей, товарищ генерал!

— Ты что, и вправду сбрендил? Что ты несешь?

— Разрешите доложить, товарищ генерал?

— Да уж докладывай, и скорей, а то у нас времени совсем не остается… Если Смотряев раньше нас туда доберется… ух, мало не покажется… Так что там у тебя?

— Без Натальи Шониной выполнить ваш приказ не представляется возможным, товарищ генерал!

— Что?! Да ты! — Ульянов чуть не задохнулся от ярости. — Ты вообще хоть чуть-чуть соображаешь, что говоришь? Под трибунал пойдешь, полковник, я тебе обещаю!