Издалека, постепенно нарастая, доносится шум. Блеют овцы. Они спешат к колодцу. Слышится зычный окрик чабана, лай собак, потом — приближающиеся шаги,

— Здравствуйте!

Я проворно вскакиваю и, по обычаю, протягиваю обе руки.

— Алейкум салем! — сдержанно отвечает мне хозяин.

Да это же дедушка Бекнур! Постарел он, ссутулился. Согнули годы его некогда крутые плечи. Борода длинная. Виски белые. Глаза ввалились. Лицо в глубоких морщинах.

Я называю себя. Дедушка сразу оживляется. Он снимает войлочную шляпу, а круглую тюбетейку под ней передвигает на затылок. Так же не торопясь стягивает пыльные, тяжелые сапоги. Ставит их у порога. Только потом садится на подстилку рядом, гладит бороду, начинает расспрашивать о здоровье, о делах.

— Ну и ну! — удивленно покачивает он головой. — Еще недавно ты был мальчик с пальчик. А теперь — вон какой джигит вымахал.

— И вы, дедушка, изменились, — говорю я,

О, когда-то дедушка Бекнур вихрем мчался по этой степи! Земля дрожала под копытами его скакуна. Отчаянным был наездником. Никто не мог за ним угнаться. Теперь он стал степенным стариком. Мало говорит, много думает.

Появляется старушка. С утра, видно, собирала хворост. Отряхивает одежду у порога. Вытирает потное лицо. Она тоже не сразу узнает меня.

— Это же Далабай, — подсказывает дедушка. Старушка ласково улыбается, спрашивает о знакомых, о родственниках. Потом идет ставить самовар.

Дедушка Бекнур молча разглядывает свои мозолистые ладони и внимательно слушает меня. Нет у дедушки ни детей, ни внуков. Единственный сын погиб на войне.

Он вытирает полотенцем широкую, крепкую еще грудь, закладывает под язык щепотку насвая.

За юртой завывает ветер. Вихрь-озорник гонит облако пыли.

Я спрашиваю:

— Почему одни вы остались в голой, выжженной степи? Ведь все чабаны давно откочевали?

Не сразу отвечает дедушка Бекнур. Теребит по привычке бороду. Встает и семенит к двери. Выплевывает табак. Потом набирает воды из чайника, полощет рот.

— И овец далеко гнать на выпас, — продолжаю я. — Сколько хлопот вам прибавилось.

— А что делать? — Дедушка хмуро косится на потолочный круг. — Видишь, где устроились эти щебетуньи? Птенцов вывели. В новолуние, думаю, полетят пискуны. Не мог же я разобрать юрту, погубить ласточкино гнездо. Вот и сижу теперь.

Старик чуть улыбается. Я знаю: он только говорит ворчливо, а на самом деле рад ласточкам и их крохотным птенцам. Нежность и доброта угрюмого с виду чабана меня поражают.

Старушка вносит самовар. Он жарко дышит, отдувается. Мы пьем густой чай со сливками.

После полудня я вновь отправляюсь в путь. Долго сопровождают меня, ликующе вереща, две ласточки.

Ровной рысью идет мой конь. Я думаю о старом орле, о добром дедушке Бекнуре, о двух неугомонных ласточках, свивших гнездо в одинокой чабанской юрте в степи.

Нет на свете ничего дороже родной земли и родной природы.

— Гони! — раздался резкий окрик. Далабай сжался в комок, припал к гриве коня. Десять скакунов разом сорвались со стартовой линии и понеслись галопом.

Керкиик — опытный скакун. Он знает: если наездник приник к гриве и ослабил поводья — нужно скакать во весь опор.

Земля стремительно уплывала назад. Дробно цокали, лопотали копыта. Цок-цок, лоп-лоп… Будто черные смерчи помчались по рыжей степи.

В клубах пыли Далабай сначала ничего не разглядел. Он вспомнил наставления отца, старого наездника: «Смотри, наглотается конь пыли — быстро выдохнется». Далабай круто повернул в сторону.

— У-ух! Наконец-то вырвался.

Еще минуту назад кони шли плотной, тесной группой, а теперь растянулись длинной журавлиной стаей. Керкиик скакал посередине.

Далабай с шести лет скачет на лошадях. Сейчас ему уже десять. Наловчился. Знает толк в лошадях и верховой езде. Он легкий, как пушинка, и цепкий, как клещ. Потому и доверили ему скакать на Керкиике, защищать честь всей округи Каратау.

Маленькому наезднику известны два вида скачек. Первый — скачки по кругу. Скакуны мчатся в широкой, открытой степи, вокруг заранее расставленных отметок. Зрители могут наблюдать за состязанием от начала до конца. Вся борьба видна как на ладони. Такие скачки называются у казахов айналма-байга.

Второй вид — скачки напрямик. Коней собирают далеко в степи и пускают в сторону аулов. В таких случаях зрители не видят скачек. Они могут любоваться лишь их концом, узнать, кто пришел первым. Айдама-байга — так называются эти скачки.

Сегодня проводилась айналма-байга. Скакали пять кругов, по шесть километров каждый. После тридцати километров — конечная черта. Финиш!

Далабай так волновался, что и не заметил, как кончился первый круг. На холме восторженно кричала толпа. Мальчик пристально посмотрел вперед. Стрелой мчался темно-рыжий. За ним — вороной из города. Его еле видно было в густой пыли. Всех прочих скакунов Керкиик оставил позади.