Ветер швырял во мрак их слова. А лягушачий дождь продолжался столько времени, сколько нужно для того, чтобы вскипятить молоко. Вслед за ливнем пришел в движение песок, вой ветра усилился, заглушив крики и вопли людей. Низко, над самой головой, сплошняком пронеслись последние тучи, и буря так же неожиданно улеглась, как и началась. На западе показалось зловещее, багровое солнце, похожее на окровавленный щит батыра… Повисело-повисело над горизонтом и вдруг сразу сорвалось в пучину.

Омар-ходжа только теперь заметил: лица у всех были искажены страхом, глаза расширились, скулы обострились. Казалось, в глазах у людей застыл жуткий отблеск кроваво-красного солнца. Караван-баши прошептал про себя молитву и приказал спешно вьючить верблюдов. Ему хотелось скорее, пока не наступили сумерки, выбраться из этого проклятого зыбкого места.

Красотки под балдахинами лежали без памяти. Они очнулись лишь тогда, когда караван уже тронулся в путь. Придя в себя, они принялись стонать, охать, звать на помощь. Омар-ходжа, однако, не откликнулся на их зов, а другие люди без его разрешения не осмелились совать головы под балдахины. Вьючили животных плохо, наспех, и тюки то и дело спадали; верблюды еле передвигали ноги. Глаза их были засыпаны песком. Погонщики двигались как во сне. Главному караван-баши стало совершенно ясно, что до города племени Канглы — Бас-сагина нынче каравану не добраться. Досада и растерянность охватили его. Он беспокоился, как бы не напали на них грабители с большой дороги.

Месяц был на исходе, значит, ночь предстояла темная. Продолжать путь — угробить верблюдов, а тут еще начались непроходимые саксаульные заросли. Надо было остановиться на ночлег. Еле нашли более или менее открытую площадку. Все радовались, что удалились от того места, где на них обрушился лягушачий ливень. Вновь опустили и развьючили верблюдов. Посредине площадки решили развести огонь. Одного погонщика отправили за саксаулом. Это был как раз тот самый, вконец измученный бедняга, который мечтал скорее вернуться домой и навсегда расстаться с тяжелой долей караванщика. Поистине: несчастливому всегда не везет. Он отошел на несколько шагов от остальных и начал с треском ломать-крошить саксаул. И вдруг раздался его отчаянный вопль. Товарищи бросились к нему. Голос погонщика — мучительный, страдающий — донесся словно из-под земли:

— Люди, спаси-и-те!.. Какая-то тварь сдавила мне грудь…

Потом крики несчастного оборвались. Другие погонщики намотали на палку паклю, зажгли факел, осторожно подобрались к тому месту, где в судорогах корчился их товарищ.

— Ой, не подходите, не подходите… — хрипел тот. — При вашем движении сильнее сжимается обруч. Задыхаю-у-усь…

Погонщик снова умолк. Никакой твари возле него не было видно.

— Позовите почтенного Пакыриддина.

— Пусть он посмотрит.

— Как-никак потомок святого. Да буду для него жертвой!

Пришел Пакыриддин, подоткнув полы чапана на поясной платок. Чуть поодаль темнела чащоба саксаула. Переплетенные корявые корни торчали из-под земли. Там лежал без движения погонщик, похожий на растянутую на колышках шкуру. Мудрый писец попросил поднять факел повыше. Он передернулся, увидев тускло блестевшие в отблесках пламени кольца, в несколько раз обвившие тело несчастного погонщика. Пакыриддин с трудом разжал губы:

— Здесь обиталище змей… Бедный джигит нарвался на хозяина — громадного удава. Убить его можно, лишь поразив в голову.

— Астафиралла! А где она, голова чудовища?!

— И то хорошо, что не жалит.

— Давайте больше огня, окружим гада. Из кустов послышался слабый голос:

— Ради аллаха не приближайтесь! Да-а-а-вит… Пакыриддин остановил караванщиков:

— Не подходите! А то задушит его невзначай. Стали думать, как спасти товарища, попавшего в беду. Поджечь саксаул? Но вместе с удавом может сгореть и погонщик. Амин ад-дин Хереви вскинул было лук, но покачал головой и снял стрелу с тетивы.

— Видна только часть удава. Стрела пронзит его и угодит в грудь джигита. Да и не убьешь такую живучую тварь, если не попадешь в голову, — сказал он.

Начали приглядываться: где же она, голова? Но стоило приблизиться на шаг-другой, как погонщик начинал хрипеть в предсмертных муках:

— Не подходите… Душит, душит!..

Вновь остановились, озадаченные, растерянные. Пакыриддин дал совет:

— Подождем до рассвета. Ночью нам с удавом не справиться.

Караванщики ушли к своим верблюдам, оставив товарища на ночь в тисках удава под саксаулом, однако переговаривались с ним до полуночи. Погонщик говорил, что страшный обруч немного разжался и ему легче стало дышать. Он вспоминал своих детей, оставшихся сиротами при живом отце, говорил о жене, напрасно дожидающейся мужа, жаловался на свою судьбу, на печальную долю вечного скитальца.

Пакыриддин крепился из последних сил, стараясь не уснуть, но долгая и опасная дорога, бесконечные испытания и страхи все же вымотали его, и он перед рассветом забылся в коротком, тревожном сне. Приснилось ему, будто все вокруг замерло. Не фыркали лошади, не жевали свою жвачку верблюды, не слышно было дыхания сморенных усталостью погонщиков. Царила зловещая тишина, и казалось, остался он один во всем этом необъятном, выморочном мире. Сердце от ужаса подкатывалось к горлу, голос исчез, страх сковал его. Задыхаясь, Пакыриддин проснулся, оторвал отяжелевшую голову от седла, прислушался.