Высоко-высоко в бездонном небе едва заметной точкой парил орел. Гордый, величественный, он лишь изредка взмахивал крыльями. Глядя на него, Омар-ходжа с завистью подумал: «Вот я лежу здесь на земле, считаю себя сильным, могучим, свободным, однако что я по сравнению с этим орлом? Так себе, двуногая тварь, только и способная пылить по дороге и коптить небо. Да и двуногие разные бывают. Дехканин, к примеру, пашет, сеет, урожай убирает. Строитель красивые дома воздвигает, землю украшает. А я, человек по имени Омар, лишь мотаюсь по разным странам, послушно исполняя волю кагана. Я по существу вроде бы мальчик на посылках. Зачем только людей да верблюдов мучаю? Все, что бы я ни делал, в конечном счете — мелкая суета, одна видимость. Любому это под силу. Я же, полный спеси и достоинства, властный и грозный Омеке, перед которым трепещут караванщики, на самом деле копошусь в какой-то трясине, из которой никогда не выбраться на вершину жизни. Нет, не суждено мне гордо и свободно ступать по земле, не проложил я на ней своей тропинки. До конца дней своих предстоит мне скитаться по избитым дорогам извечных бродяг, зовущихся послами, людишек мелких, изменчивых, лукавых, зараженных ложью и подлостью. Так и погибну бесславно, лишившись человеческого облика. И одна только пыль, жалкий прах останется от меня на Великом Шелковом пути…»

От всех этих мыслей болезненно сжалось сердце Омара, грудь у него стеснило, будто положили на нее мельничные жернова, на глаза навернулись слезы. Захотелось ему вдруг умереть вот так, сразу, лежа на сочной молодой полыни, вдыхая сладкий, как шербет, воздух родного края. Все тело его расслабилось, сердце билось все ровней и медленней, словно постепенно затихало…

А что, если он и в самом деле вдруг умрет сейчас, лежа на своем чапане? Кто станет его оплакивать? Кто проронит хоть одну слезинку? Повернет ли посольский караван назад в голубые степи Керулена? Опечалится ли всемогущий каган, начнет ли грызть от досады свой палец, узнав о гибели преданного человека? Э, какое там! Не то что печалиться — бровью не поведет каган, в усы кошачьи злорадно усмехнется, скажет: «Так ему и надо! Упрямец был — все напролом лез. Вот и расшиб голову о камень судьбы». Да и с караваном, пожалуй, ничего не случится. Отдохнув, отправится он в Отрар как ни в чем не бывало. Никого не удручит смерть Омара-ходжи. Закопают его под каким-нибудь кустом, и вся недолга. А тот погонщик, которого охватило отчаяние при переходе через горы, даже обрадуется, узнав о его смерти. Да и не только он. Все погонщики и слуги, измученные тяжелой дорогой, возблагодарят всевышнего за то, что избавил их от красноглазой беды с длинным и безжалостным куруком. Перемигиваясь, посмеиваясь, поделят они между собой весь товар и разбегутся кто куда, как напаскудившие собаки…

Омар посмотрел в небо и увидел все того же орла, парившего в вышине. Он заметил, что орел все время кружился над ним. Странно. Вроде бы это и не стервятник, подстерегающий жертву, чувствующий чью-то близкую смерть. Несомненно, это гордый степной орел, с сильными крыльями, зорким взглядом, стальным клювом. Такие орлы, говорят, из заоблачной выси безошибочно угадывают мысли и желания людей. Должно быть, так оно и есть! Полный достоинства и величия, мудрый и чуткий орел словно читал в вышине все думы размечтавшегося на родной земле путника. Видно, хотел он поддержать усталого земляка, подбодрить, вселить в него надежду.

И в самом деле почувствовал Омар, как в грудь его вливалась неведомая сила. Вместе с ней возвращался и горько-сладкий вкус жизни; кровь упруго забила в жилах, горячим сделалось тело, легкость и бодрость появились в мышцах. Так одним видом вдохновил бесстрашный орел человека, еще недавно готовящегося стать прахом на пыльной дороге…

Караван-баши решительно поднялся. Неукротимая воля вновь вернулась к нему.

— Эй, пригоните верблюдов, грузите тюки! Согрейте воду в кумгане и разберите дорожный шатер! Поешьте и попейте перед дальней дорогой. Загоните девок под балдахины! Погонщик, хватай повод! Почтенный Хаммаль Мераги, разведай путь! Веди караван дальше!

У караванщиков в ушах звенело от бесчисленных распоряжений.

Вновь началась постылая езда. Посольский караван, растянувшийся цепью, вышел на великую тропу. Здесь Шелковый путь пролегал через широкую равнину, поросшую густой и высокой полынью, напоминавшей тугой ворс огромного ковра. Дорога прорезала равнину, как след камчи на обнаженной спине. Казалось, не будет ей конца. Однако верблюды ступали теперь не по колючему щебню, не по зыбкому рыхлому песку, не по ломким пустынным зарослям. Широкие ноги их мягко шлепали по податливой темно-коричневой земле.

Только теперь людям в караване воочию представилась безбрежность кипчакской степи. Это раздолье, несомненно, отразилось и на укладе жизни, и на вольном характере ее обитателей. Аулы, разбросанные вдали, у горизонта, то здесь, то там; жеребята, стоящие на привязи в ряд, будто нанизанные четки; кобылицы, сбившиеся в плотный круг; голосистая песня, вольно взмывшая к небу, — все это удивительно соответствовало простиравшейся перед ними дали. Во всем чувствовалось созвучие: у людей ровный, ясный голос, спокойный, уравновешенный нрав, скупые, сдержанные жесты. Лица смуглые, обветренные и загорелые. Искуснейшие всадники, непобедимые в конских скачках, соперничающие с вихрем; непревзойденные копейщики, способные острием копья поддеть на всем скаку шустрого суслика; смелые воины, чьи сердца не дрогнут перед вражескими полчищами. Не пялят эти люди жадные глаза на богатые караваны, днем и ночью бредущие по их просторам, и не подстерегают их на большой дороге. Не приходилось Омару слышать, чтобы на земле Дешт-и-Кипчак когда-либо был разграблен купеческий караван. Не раз сталкивался он на Шелковом пути с большими вооруженными отрядами кипчаков, выступивших в поход, однако ни на палец не причинили они ему вреда. Бывало, при одном виде грозных всадников, неожиданно появлявшихся из-за перевала, у него со страху замирало сердце. Но вооруженные джигиты в мгновенье ока проносились мимо, он снова приходил в себя и от удивления хватал себя за ворот. Миролюбие и великодушие кипчаков поражали многих путешественников. Он даже втайне гордился своими соплеменниками, хорошо представляя, чем бы кончилась такая встреча с нынешним монгольским боевым отрядом. Монголы кагана мигом бы разграбили караван, забрали бы весь товар и верблюдов в придачу, и остались бы караванщики, как голодные волки в безлюдной степи. Вот почему, проезжая по монгольским владениям, караванщики со страху «завязывают свои души в тряпочку» и держатся за каганову пайцзу — пластинку из металла или дерева, как утопающий за спасительную соломинку. Лишь увидев каганов пропуск для проезда, свирепые всадники нехотя отпускают тебя, однако при этом непременно оскорбят, обругают с головы до ног, досадуя и злясь на ускользающую добычу. Судьба твоя в монгольской степи зависит от крохотной пластинки с вырезанным на ней повелением кагана Чингисхана.

Спустя сутки после того, как караван покинул гору Караспан, до него смутно донеслось дыхание города Отрара. То был отзвук жизни, приятно ласкающий слух. Все чаще и чаще стали попадаться на Шелковом пути встречные караваны. От богатых тюков и ярко-пестрых одежд рябило в глазах. Сразу было видно, что караваны шли из сказочно богатого края, «окунувшись в котел богатства и роскоши».

Дорога здесь разветвлялась, становилась все шире, напоминая древнюю и строптивую реку Инжу-огуз в своем окончании, где она, вольно разливаясь, растекаясь на множество рукавов, впадает в море. На этом месте дорога резко сворачивала к югу, к городу Шаш. А к северу тянулся Серебряный путь, пролегавший вдоль подножья Черных гор, через перевал Кумисты, и сливавшийся затем с Вражьей дорогой, идущей вдоль побережья реки Чу. Постепенно Серебряный путь выходил к берегам речки Сарысу и, обогнув ее, переходил в знаменитую Ханскую дорогу, прорезавшую безбрежные дали Золотой степи — Сары-Арки.

Сейчас посольский караван длинной цепью полз по убитой, белесой тропе, ведущей к Отрару, — по одному из ответвлений Главного Шелкового пути. Тропа петляла, уклонялась то влево, то вправо, точно полноводный приток своенравной, с опасными воронками Инжу-огуз. То и дело дорога наталкивалась на развалины, поселения, укрепления, стоянки. С каждой такой встречи караван, казалось, подстегивала мощная волна бурлящей жизни, и, подхваченный ею, он шел все легче и быстрее. Погонщики нетерпеливо вытягивали шеи, до рези в глазах всматривались в даль, стараясь разглядеть за горизонтом прославленный город Отрар. Никто уже не помнил о дорожных мытарствах, не чувствовал усталости.