Неуместно, чтобы тот, кто правит землей и морями, поддавался пению, танцам, декламации и прочим делам такого же рода, вместо того, чтобы всегда сознавать, что он — правитель. Именно управление — самое главное для тебя искусство. Вознесенный судьбой к самым вершинам, ты — лоцман челнока всего человеческого рода, и нет у тебя иного долга и иной радости, чем быть благодетелем для всех подданных» (Legatio, 43-51).

И что же вместо этого? Принцепс, пристрастный к вину и лакомствам, с ненасытным аппетитом, предпочитающий поглощать блюда баснословной стоимости, пить растворенные в уксусе дорогостоящие жемчужины, подавать еду на золоте, строить галеры, украшенные драгоценными камнями, пировать дни напролет. Светоний впадал в самые разнузданные фантазии, описывая неповторимый образ жизни императора. Что же касается любовных подвигов Гая, то они общеизвестны.

В эту весну 39 года Калигула был в поисках женщины и кровосмешение, на которое он претендовал со своей сестрой Агриппиной и к которому он хотел прибавить кровосмешение с Юлией, не носило характера новизны. Текст часто цитируемого Светония связывает его эротические проявления с пиршествами, где он стремился унизить сенаторские семьи:

«Ни одной именитой женщины не оставлял он в покое. Обычно он приглашал их с мужьями к обеду, и когда они проходили мимо его ложа, осматривал их пристально и не спеша, как работорговец, а если иная от стыда опускала глаза, он приподнимал ей лицо своею рукою. Потом он при первом желании выходил из обеденной комнаты и вызывал к себе ту, которая больше всего ему понравилась. Вернувшись со следами наслаждения на лице, он громко хвалил или бранил ее, перечисляя в подробностях, что хорошего или плохого нашел он в ее теле и какова она была в постели. Некоторым в отсутствие мужей он посылал от их имени развод и велел записать это в ведомости» (Светоний, Калигула, 36). Супружеские измены трудно отрицать, современные авторы также их упоминают, но это было обычно в аристократическом обществе. Последнее же замечание Светония показывает, что основная забота Калигулы состояла в том, чтобы встретить женщину не только приятную, но и плодовитую. Его четвертая жена Милония Цезония принадлежала к сенаторской семье. Ее мать Вестилия была знаменита своей плодовитостью, от шести удачных браков она имела семь детей; по крайней мере двое из ее мужей получили консулаты, и по меньшей мере трое из ее сыновей получили должность при Клавдии и Нероне. Калигула взял эту мать троих дочерей как хозяйку дома и ждал обещанного наследника, чтобы избежать разочарования от своих предыдущих браков. Вероятно, что эта женщина, которая не считалась большой красавицей, имела скрытые достоинства. Светоний утверждает, что она была далека от разврата и пороков, но он хорошо знает, что стоит добродетельность эпохи Антониев. Эта связь, начавшаяся весной 39 года, была продолжительной, потому что Калигула сильно привязался к Цезонии и держал ее около себя; злые языки говорили, что он даже показывал ее голой своим друзьям и своим солдатам, верхом на коне в плаще, со щитом и в каске, как будто его супруга разделяла его склонность к нелепым нарядам.

Освободившийся от всех наставников после смерти Макрона, Калигула, по-видимому, в этом 39 году, третьем в его принципате, вел жизнь, состоящую из пиров, спортивных состязаний и празднеств, по крайней мере, об этом говорят древние авторы. Пренебрегал ли он своими обязанностями императора? Вероятно, нет, но в этой сфере у него совершенно отсутствовало воображение. В сущности, если можно говорить о «эпохе Нерона», чтобы выявить политическую или культурную перемены, то об «эпохе Калигулы» говорить не приходится. Калигула не был «интеллектуалом», каким был позднее его племянник Нерон, или «административным маньяком», каким проявил себя его дядя Клавдий. Он был более близок к своему отцу Германику и деду Тиберию, т.е. прежде всего он был человеком действия, решительным, но без любезности или примиряющего ума Германика, и без переменчивости Тиберия. Он не смущался ни перед какими запретами и попирал приличия. Его привычки, относящиеся к одежде, шокировали; он одевался по-своему, говорят, как актер в театре, и не очень приспосабливал свою одежду к обстоятельствам. Он не очень уважал тогу, которая давала достойную осанку, но стесняла все его беспорядочные движения. Светоний вкратце изложил то, что ему казалось беспорядком в одежде, отражающим беспорядок в уме, в то время как речь вести надо о его беззаботности, свободе и презрении к униформе магистрата:

«Одежда, обувь и остальной его обычный наряд был недостоин не только римлянина и не только гражданина, но и просто мужчины и даже человека. Часто он выходил к народу в цветных, шитых жемчугом накидках, с рукавами и запястьями, иногда — в шелках и женских покрывалах, обутый то в сандалии или котурны, то в солдатские сапоги, а то и в женские туфли; много раз он появлялся с позолоченной бородой, держа в руке молнию, или трезубец, или жезл — знаки богов — или даже в облачении Венеры. Триумфальное одеяние он носил постоянно, даже до своего похода, а иногда надевал панцирь Александра Великого, добытый из его гробницы» (Светоний, Калигула, 52).

Более того, Калигула на публике не ходил медленно, а бежал без остановки; он не слушал советов, он высмеивал, он старался расстроить, привести в растерянность и в этом очень преуспел. Взбешенный членом городского муниципалитета (эдилом) в 38 году, потому что улицы были грязными, он приказал солдатам выбросить в грязь тогу этого магистра, будущего императора Веспасиана. Позднее, несомненно, увидят в этом эпизоде предзнаменование того, что боги указали на Веспасиана, после убийства Нерона, затем Гальбы, когда Вителлий и Отон предавались братоубийственной войне. Но в то же время здесь явно виден оскорбительный жест по отношению к магистру римского народа. Калигула, однако, не питал никакой личной злобы по отношению к Веспасиану, который быстро делал карьеру. Насмехаясь над эдилом Веспасианом, чьи способности он знал, обливая его грязью, Гай нападал на «нового» сенатора и не на великого нобиля, он ссылался на пример, который пользовался популярностью у римского народа и надеялся вернуть себе популярность.

Впрочем, в своей поспешности Калигула не ставил противников в смешное положение; после бегов колесниц, на которых он присутствовал, хозяин победившей, Порий, освободил своего возницу-раба и публика громко приветствовала этот красивый жест. Император был в бешенстве, ведь он ставил на другую колесницу, а кроме того, он сам привык всегда быть в центре внимания. Он в спешке покинул амфитеатр, но, наступив ногой на тогу, упал прямо на лестнице. Еще более разъяренный, он набросился на своих помощников, крича, что публика по самому ничтожному поводу более горячо приветствует гладиатора или возницу, чем Цезаря или божественного Августа.

Но, несмотря на все эти юношеские эмоции Калигулы, год проходил достаточно спокойно. И все же летом были волнения, а в августе последовал силовой удар по принцепсу.

Перед тем как разнеслась новость о заговоре Гетулика, несколько дел небольшой важности были предметом римской хроники. Вначале сенатор Гней Домиций Корбулон выдвинул серию обвинений против своих коллег, которые несли ответственность за расходы на содержание дорог в Италии при принципате Тиберия; они были, без сомнения, одобрены принцепсом. Он просил проверить счета всех магистратов, живых или мертвых, и получить уплату долга всех взысканных сумм, полученных сенаторами, что касается их самих или их наследников. Домиций Корбулон обрел, конечно, много врагов, но для него это было привычно: в 21 году, когда он еще не был претором, он нападал в сенате на молодого нобиля Луция Суллу, который на гладиаторском зрелище не уступил ему свое место, но в итоге вынужден был перед ним извиниться.

Дело Вителлия рассматривалось в то же самое время. Император вызвал наместника Сирии и тот бросился перед ним на колени на восточный манер. Дион Кассий утверждал, что это он сделал, чтобы сохранить жизнь; Светоний уточнил, что он закрыл свое лицо, приближаясь к Гаю, словно бы не мог выдержать его сияния. Достоверно то, что он вел себя совсем не как консул, кем он был; император затем не проявил к нему никакой благосклонности. Однако среди товарищей принцепса по развлечениям находился сын Луция, будущий император Вителлий. Замена Вителлия на Востоке была связана с планами Калигулы, но можно полагать, что или Вителлий его не удовлетворял в иудейских делах, или он ревновал к успеху этого наместника, что, впрочем, мало вероятно. В тот же год произошла смена нескольких провинциальных правителей. Например, в Лузитании Гай Уммидий Квадрат, правивший в Мерида с 31 года, уступил свое место Луцию Кальвинцию Вету Кармину, который там оставался по крайней мере до 44 года; Уммидий Квадрат не навлекал на себя никакой немилости, поскольку он получил несколькими месяцами позже консулат.