Так постоянными угрозами он добился полного подчинения. Присутствие Калигулы в Риме отмечено 1 июня 40 года, так что можно предположить, что в столицу он вернулся в мае. Он отказался от торжеств по случаю возвращения в Рим. Так начался новый период его правления, полный неопределенности и ожиданий.

Чтобы вернуться к более справедливым суждениям античных авторов, касающимся последнего года правления Калигулы, вспомним известных нам руководителей империи того времени. Консулами в мае 40 года были Гай Лициний Басс и Квинт Теренций Кул. Первый относился к семье, происходящей из Пола, в Истрии, и являлся «новым» сенатором принципата Тиберия; его сын был консулом при Нероне в 64 году. В свою очередь, Кул принадлежал к известной сенаторской семье эпохи Августа, а его отец был претором. Что касается другой пары консулов, то о них известно меньше: Марк Кокций Нерва был сыном и внуком консула, а его сын, сделав блестящую карьеру, стал императором; Гай Вибий Руф также был сыном консула. Был еще одна пара консулов 40 года — Квинт Луций Сатурнин и Марк Сей Вераний; первый относился к большой республиканской семье и был близким родственником тогдашнего префекта; что же касается Верания, то, видимо, это был сын Сея, друга Тиберия и брата префекта претория Сеяна.

Произошли изменения среди персонала, работавшего с императором. Префектом Рима вместо Квинта Максима стал Луций Волюсий Сатурнин, принадлежащий к старинной и знатной семье, но весьма преклонного возраста; он был консулом еще при Августе в 3-м году н.э. Впрочем, этот факт говорит о том, что Калигула не пренебрегал очевидными, хотя и старыми, деятелями. Сатурнин закончит свою карьеру при императоре Клавдии. Максима же Калигула направил в Нижнюю Германию. Таким образом, в лице Максима в Нижней Германии и Гальбы в Верхней Германии принцепс имел двух надежных легатов. Во главе армии в Далмации стоял Аррунций Камилл Скрибониан, знатный нобиль и также преданный принцепсу человек.

Когда в конце 39 или в начале 40 года умер Гней Домиций Агенобарб, то его место в арвальском братстве занял двадцатишестилетний юноша Марк Юний Силан, племянник Калигулы, через своих предков обладающий правом на место среди жречества.

Протокол церемонии братьев-арвалов, состоявшейся 1 июня 40 года в окрестностях Рима, в которой участвовал Гай, свидетельствует, что присутствовало лишь шесть братьев из двенадцати, однако явно прослеживается стабильность состава коллегии.

Есть еще свидетельство Филона Александрийского с точной датировкой. Будучи главой посольства, он вместе с другими его членами ожидал приема у принцепса. Гай, находясь в садах Агриппы, согласился с ними встретиться. Обрадованные, они направились в Путеолы, однако Калигула внезапно покинул Рим и отправился в Кампанию. Это происходило в июле 40 года, но только позже, из повествования Филона выяснилось, что настроение принцепса ухудшилось как-то внезапно.

В заключение можно отметить, что поведение принцепса было угрожающим на словах в отношении сенаторов. Единственное, что как-то подкрепляло тревожные опасения, была задержка с возвращением Калигулы в Рим; он, как некогда Тиберий, предпочитал общаться с сенатом и всадниками посредством письменных посланий.

Традиция единодушно приписывает Калигуле разорительную политику и разбазаривание значительной части казны Тиберия. Сам факт оскудения казны отрицать невозможно, но по-разному трактуется то, как быстро это происходило. Похоже, что принцепс начинает остро нуждаться в деньгах с конца 39 или с весны 40 года. Он немало потратил на зрелища для римлян, на выплаты по завещаниям Ливии и Тиберия. Много средств требовалось на военные приготовления. После массового выпуска денег в 39 году, видимо, не работал Лионский монетный двор, на котором чеканились золотые и серебряные монеты; возобновил он свою деятельность только в 40 году. В Галлии, несомненно, Калигула выкачал немало денег. Бывшие богатства, конфискованные у своих сестер и у Птолемея, также пришлись как нельзя кстати. Стал ли он нападать на самых могущественных и богатых, чтобы их разорить, когда возвратился в Рим? Нет, этот защитник прав народа избрал иной путь и сделал ставку на увеличение прямых налогов.

Были введены налоги на съестные припасы, на носильщиков, проституток. Сравнивая их с тарифами на муниципальные налоги эпохи Антонинов, веком позже, скажем, что речь шла о мерах достаточно обычных, но в Риме они воспринимались как оскорбительные; с одной стороны, потому что вся налоговая система отождествлялась в умах античных горожан с подлинным ограблением, с другой — потому что эти налоги распространялись на жителей главного города мира и тем самым приходили в противоречие с щедростью принцепса. Плиний Старший подчеркивал, что новые налоги в первую очередь становились бременем для бедных.

Были и другие меры, которые, возможно, вызвали споры:

— брать четвертую часть суммы в тяжбах по торговым соглашениям, а также в процессах и судебных разбирательствах;

— устроить на Палатине «бордель» с многочисленными комнатами, роскошной мебелью, где были бы и почтенные матроны, и молодые мальчики; по всему городу направились зазывалы, приглашая молодых людей и стариков.

Вычеркивал ли Гай, как в Галлии, имена граждан второго или третьего поколения, чтобы пополнить казну? Взимал ли он налоги с большей суровостью, если кто-то неточно указывал размеры своего богатства? Его обвиняли в том, что он заставлял менять завещания, если там не уделялось ему что-то, или настаивал на осуждении, чтобы воспользоваться конфискованным имуществом. Он устраивал торги, предлагая для распродажи все, что оставалось после больших зрелищ, сам назначал и повышал цены, так что некоторые принужденные им к покупке разорялись и вскрывали себе вены. Однажды бывший претор Аноний Сатурнин задремал на скамьях, где находились покупатели, и Гай посоветовал глашатаю обратить внимание на человека, который кивает головой; в итоге ему были проданы тринадцать гладиаторов за огромную сумму в девять миллионов сестерциев. Обо всем этом свидетельствует Светоний. Также Калигула был страстным игроком, но, говорили, что он жульничал и давал ложные клятвы, лишь бы больше выиграть.

В контрасте с этой гнусной жадностью говорили о его неудержимом мотовстве; мы уже упоминали о его плавании на лодке — дворце в Неаполитанском заливе. Сенека утверждает, что он потратил однажды десять миллионов сестерциев на один лишь обед, а Плиний Старший — что Калигула обливал духами скамейки в своей бане. Мост в Байе он построил из судов, снабжавших Рим зерном, рискуя тем самым вызвать голод.

Это презрение принцепса к народу и народа к принцепсу проявлялось и так; «Однажды, потревоженный среди ночи шумом толпы, которая заранее спешила занять места в цирке, он всех их разогнал палками: при замешательстве было задавлено более двадцати римских всадников, столько же замужних женщин и несчетное число прочего народу. На театральных представлениях он, желая перессорить плебеев и всадников, раздавал даровые пропуска раньше времени, чтобы чернь захватывала и всаднические места. На гладиаторских играх иногда в палящий зной он убирал навес и не выпускал зрителей с мест; или вдруг вместо обычной пышности выводил изнуренных зверей и убогих дряхлых гладиаторов, а вместо потешных бойцов — отцов семейства самых почтенных, но обезображенных каким-нибудь увечьем» (Светоний, Калигула, 26). Возмущенный тем, что толпа рукоплещет какому-то любимцу, а не ему, Калигула воскликнул: «О, если бы у римского народа была только одна шея!» Когда однажды народ потребовал пощады для разбойника Тетриния, он заявил: «Сами они Тетринии!» (Светоний, Калигула, 30).

Забывали о его щедрости и говорили лишь о его мелочности: легко идущий на огромные траты, он не решился предложить сумму в двести тысяч сестерциев философу-стоику Деметру, который, узнав об этом, сказал: «Если он собирается меня испортить, пусть предложит мне всю империю» (Сенека, de beneficiis).

Но более всего говорилось о его жестокости. Еще будучи на Капри, он с удовольствием смотрел на пытки и казни осужденных. Во время одного пиршества, когда раб украл серебряную накладку с ложа, он тут же передал его палачу, приказав отрубить ему руки, повесить их спереди на шею и с надписью, в чем его вина, провести мимо всех пирующих. А когда Мирмиллон из гладиаторской школы бился с Калигулой на деревянных мечах и нарочно упал перед ним, разве он не прикончил противника железным кинжалом, а потом с пальмовой веткой в руке обежал победный круг? А во время жертвоприношения разве не он нарядился помощником резчика, а когда животное подвели к алтарю, размахнулся и ударом молота убил самого резчика? А, встречая людей красивых и кудрявых, разве не он брил им затылок, чтобы обезобразить? А разве, завидуя красоте и силе юного Эзия Прокула по прозвищу «Колосс-Эрот», не приказал он во время зрелищ вывести того на арену, стравить с гладиатором, сначала — легковооруженным, потом — тяжеловооруженным, а когда Прокул оба раза победил, одеть его в лохмотья, провести по улицам, а затем убить? Разве не он всегда требовал казнить человека мелкими частыми ударами, повторяя при этом: «Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!» И разве не жалел он публично о том, что его время не отмечено никакими всенародными бедствиями вроде поражения легионов Вара при Августе или обвала амфитеатра в Фиденах при Тиберии? Не он ли сказал двум консулам во время пиршества, когда те спросили о причинах его внезапного смеха: «Просто я подумал, что стоит мне лишь кивнуть головой, как вам перережут горло»?