Воронько наклоняется к ней, говорит:

– А хочешь – мы сделаем тебя шпионом? Внедрим в одну группировку? Будешь сливать нам информацию про то, что там у них происходит?

– А сколько за это платят? – спрашивает девушка.

– Хороший вопрос, правильный. – Воронько улыбается. – Ну что, пойдем, по типу, еще по пивку?

Все встают с полков, обматываются полотенцами, выходят в предбанник, оттуда – в комнату отдыха. Воронько первым подходит к столу с бутылками пива и водки, стаканами, закуской.

В другом конце комнаты за таким же столом сидит компания кавказцев, тоже с девушками. Они поворачивают головы, смотрят на ментов. Воронько хмуро смотрит на них, отодвигает пластиковый стул, садится.

– Была бы, падла, моя воля – они бы здесь, сука, не сидели, – негромко говорит Санькин.

Утро. Женя и Стас лежат под одеялом на разложенном диване. За окном – дождь.

– Слушай, а о чем вы тогда общались с Сашей, Олькиным парнем? Я все забываю спросить…

– Ни о чем, так, поговорили…

Стас наклоняется, берет с пола зажигалку, пачку сигарет, достает одну. Прикуривает, выпускает дым.

– Я не верю. Просто ты не хочешь мне рассказать.

Женя натягивает одеяло повыше, почти на подбородок.

– Ты не веришь, что он хотел со мной просто познакомиться, пообщаться?

– Нет. Он не такой человек. Я его, конечно, не очень хорошо знаю… Но он такой, что обо всем у него свое мнение, за словом в карман никогда не полезет… И чужие люди ему мало интересны.

Стас затягивается, выпускает дым, смотрит в потолок.

– Если уж на то пошло, я вообще-то могу и тебе претензию предъявить: зачем ты про меня рассказывала посторонним людям?

– А я ничего такого не рассказывала. А, кроме того, Олька – она свой человек, мы с ней с первого курса в одной группе. И Саша – он тусуется с панками, анархистами. Кому он про тебя расскажет?

– Дело не в этом. Просто ты странно себя ведешь. Сначала рассказываешь про меня кому попало, сводишь нас, а потом допытываешься, о чем мы говорили…

– А я что, не имею право знать?

– Вот я тебе и говорю: ни о чем конкретном. На те вопросы, на которые хотел, я ответил. На другие – нет. Точка.

Стас делает затяжку, еще одну.

– Ладно, мне пора, – говорит Женя. – Сегодня к первой паре.

Она вылезает из-под одеяла, спрыгивает с дивана.

Кабинет Воронько. Кроме него, у стола – Кабанов и Санькин. Все курят.

– Короче, – говорит Воронько, – что мы имеем на сегодня?

– Короче – дело к ночи. – Кабанов затягивается, чмокает губами. – Мы не имеем ни хера конкретного. Всех перетрясли, кого могли, – и, по ходу, никто не при делах. Нет выхода на этих отморозков…

– Они не отморозки, – говорит Санькин. – Если б были отморозки, мы бы их давно уже нашли. Люди знали, что делают. Ничего не оставили после себя ни в одном месте, ни в другом. На камерах не засветились. Письма в газеты отправили с незапаленных симок, оба раза разных. И ты их называешь отморозками?

– Ну, я не это имею в виду…

– А что ты имеешь? – спрашивает Воронько.

Кабанов пожимает плечами, делает затяжку.

– А я тебе скажу, что ты имеешь, – говорит Воронько. – Я тебе скажу, что мы все имеем. Ни хе-ра. А это значит, что следующий раз генерал меня вызовет и сам отымеет по полной программе. А если, не дай бог, еще где-нибудь ебнет, то это вообще будет пиздец. Центр «Э» – и не может раскрыть теракты. Мало того, даже зацепок нет никаких…

– Может, залетные? – спрашивает Кабанов.

– А смысл? – Воронько смотрит на него, тушит сигарету в пепельнице. – Если кто-то приехал специально для этого, должна быть какая-то цель. Мы же сами признали – это не какие-то там долбоебы. Подготовились люди…

– Может, копают под генерала? – говорит Санькин. – Хотят дискредитировать?

– Допустим. Но только кто? В области у него позиции вроде непотопляемые. Если из Москвы… Но, опять же, зачем вся эта херня с нападениями?