— Бабеночкамъ почтеніе! На юбилей ко мн пришли? Рано, старушки божьи, рано. Дайте прежде съ товаромъ разобраться… заговорилъ онъ, вылзая изъ телжки.

— Какія мы старушки! обидлась одна изъ бабъ.

— Не въ центру попалъ? Ахъ, ты, шустрая! Ну, прости, прости за обиду и будь молодкой… поправился кабатчикъ и сталъ вынимать изъ телжки перевязанную веревкой пачку платковъ съ разноцвтной бахромой.

Какая-то молодая бабенка не утерпла и сунулась пощупать доброту платковъ.

— Потомъ, потомъ разглядишь. Нечего тутъ… говорилъ кабатчикъ, отдергивая отъ нея пачку платковъ, и продолжалъ:- Ну, молодушки, тамъ, какъ стемнетъ, жду я васъ на вечеринку хлба-соли откушать и винца съ пивцомъ попить. Милости просимъ.

— Придемъ, придемъ. Не замедлимъ. У тебя имянины, что ли?

— Юбилей. Это господское празднество.

— Да, да… Юбилей… Вотъ какъ… подхватила Буялиха. — Бабы меня давеча спрашиваютъ, какой праздникъ, а я имъ и выговорить не могу. Забыла? какъ называется. Юбилей.

— Юбилей, юбилей… Это значитъ, что нон осенью около Покрова дня исполнилось ровно одиннадцать годовъ, какъ я самъ хозяйствую. И ежели, вотъ, Богъ приведетъ заведеніе мн здсь у васъ въ Колдовин открыть, то кажинный годъ буду праздновать и васъ поить около Покрова, — ну, а ужъ не придется, такъ не прогнвайтесь.

— Да откроешь, откроешь. Наши мужики будутъ согласны. На что другое они согласія не дадутъ, а на это-то будь покоенъ… заговорили бабы.

— Ну, не скажите! Я слышалъ, что тутъ ужъ тремъ торговцамъ отказъ вышелъ. Разв ужъ только вы за меня доброе слово своимъ мужьямъ замолвите.

— Замолвимъ, замолвимъ. Платки-то только бы намъ были хорошіе.

— Быкъ забодаетъ, собаки лаять начнутъ, когда обновки мои однете.

— А ты вотъ что… Ты пои больше, ты вина не жалй — тогда и разршатъ теб заведеніе, сказалъ хозяйкинъ сынъ. — А то я давеча попросилъ у твоего работника сороковочку — попотчеваться, а онъ не даетъ, да еще пронзительныя слова…

— А ему, милый человкъ, не велно было давать. Онъ работникъ, существенность подначальная. Онъ что привезъ сюда, то и обязанъ хозяину по накладной въ руки сдать.

— Да вдь я маменькинъ сынъ, стало-быть тоже здшній хозяинъ.

— А, милый человкъ, все равно нельзя. И ужъ ежели хочешь знать, то сегодняшнее угощенія только для одного дамскаго пола предназначено. Ты, какъ хозяйкинъ сынъ, свою препорцію сегодня получишь, но ужъ не такъ, чтобъ очень…

— А нешто мужикамъ сегодня подносить не будутъ? спрашивали остановившіеся у воротъ два мужика.

— Да приходите, приходите. По малости поднесемъ, а только настоящее мужское угощеніе будетъ на сходк. На сходк пять ведеръ я вамъ съ превеликимъ удовольствіемъ выставлю. Ну, Ферапонтъ, възжай во дворъ! Вводи лошадей, отдалъ кабатчикъ приказъ работнику.

Буялихинъ сынъ распахнулъ ворота. Скрипнули колеса и возъ, а за нимъ и телжка начали възжать во дворъ Буялихи.

— Стой! Стой! кричали мужики. — Погоди. А сейчасъ сороковочкой на насъ двоихъ попользоваться можно? Мы за твое здоровье въ лучшемъ вид бы выпили.

— Милые люди, да вдь на все своя препона есть, отвчалъ кабатчикъ. — Дожидайтесь своего термину и приходите вечеркомъ.

— То особь статья, а это особь статья.

— Да невозможно, голубчики. Видите, что я еще и не разгрузился съ своимъ.

— А разгрузиться нешто долго? Ты вотъ что, ты вина не жалй, вдь мы твои радтели. Будешь съ нами ласковъ и мы къ теб на сходк будемъ ласковы, а не будешь…

— Да ужъ нате, нате… Только никому не сказывайте, что отъ меня получили, а то вдь вс бросятся, досадливо сказалъ кабатчикъ. — Стой, Ферапонтъ! Стой!

Онъ вскочилъ на ступницу колеса у воза, порылся въ сн, вытащилъ оттуда бутылку и, передавая ее мужикамъ, прибавилъ:

— Спрячьте только, Бога ради, подъ полу, когда понесете по деревн. Эй, молодецъ! Хозяйкинъ сынъ! Запирай скорй за нами ворота! Запирай.

— Что я буду запирать и теб угождать, коли ты однимъ далъ сороковку, а мн не даешь! отвчалъ хозяйкинъ сынъ и, надувшись, отошелъ въ сторону. — Думаешь, что я безъ голоса на сходк-то бываю? Слава Богу, у меня глотка-то здоровая.

— Да на, на… Подавись! Чортъ съ тобой! Не усплъ въхать я — а ужъ и подай теб. Вдь ты туточный. Все въ твой домъ привезъ… А не даю теперь, потому, вдь ты облопаешься до вечера-то!

— Съ одной-то сороковки? Ну! Сказалъ тоже…

Кабатчикъ сунулъ и хозяйкину сыну бутылку.

Хозяйкинъ сынъ началъ запирать ворота.

И произошло великое бабье пьянство въ изб вдовы Буялихи! Пили даже и непьющія женщины. Непьющія явились, главнымъ образомъ, за платкомъ, которые раздавалъ каждой баб кабатчикъ Аверьянъ Пантелеичъ, оставались на минутку «пряничковъ пожевать», но увлеченныя примромъ пьющихъ бабъ и сами напивались. Водка и пиво лились ркой. Были чай и кофе, но на нихъ мало кто обращалъ вниманія. Были сласти въ вид пряниковъ, подсолнуховъ и дешевыхъ леденцовъ, но ими бабы только набивали карманы, приговаривая, что это ребятишкамъ. Нкоторыя бабы явились съ грудными ребятами на рукахъ. Начались псни. Среди бабьихъ голосовъ раздавался плачъ грудныхъ дтей, но это мало мшало веселью. Въ псняхъ славословили кабатчика Аверьяна Пантелеича и его щедрость, что онъ «съ гривенки на гривенку ступалъ и полтиною ворота запиралъ». При этомъ молодыя бабы клали ребятъ и приплясывали посреди комнаты, неистово притоптывая ногами въ полъ и помахивая платками. Пословица говоритъ, что баба выпьетъ на грошъ, а накричитъ на цлковый. Такъ было и теперь. Шумъ, визгъ, голосистый говоръ, пніе, жалобы на мужей — все слилось во едино. Въ половин пира двухъ-трехъ бабъ пришлось вытаскивать изъ избы, какъ совсмъ упившихся. Он подрались между собой и начали бить тарелки. Изъ мужиковъ на пиръ были званы только староста да сынъ Буялихи, но послдній въ самомъ начал вечера до того напился, что его пришлось связать и вынести на дворъ подъ навсъ, гд онъ и уснулъ. Тмъ не мене очень многіе мужики явились и безъ зова и требовали себ водки. Одинъ вдовый мужикъ доказывалъ кабатчику про себя, что онъ не виноватъ въ своемъ вдовств, а такъ какъ вс бабы получили по платку, то требовалъ и онъ себ платокъ за покойницу жену, грозя въ противномъ случа галдть на сходк противъ кабака. Платковъ у кабатчика больше не было, онъ вс ихъ роздалъ, но такъ какъ вдовый мужикъ не переставалъ грозиться, то его пришлось удовлетворить вмсто платка двугривеннымъ… Дв комнаты избы и сни были набиты гостями какъ боченокъ съ сельдями. Гости сидли на лавкахъ, на хозяйкиной постели, на печи, на подоконникахъ и на полу, но большинство тискалось къ столу, за которымъ подъ образами сидлъ самъ кабатчикъ, то и дло вынималъ изъ-подъ стола бутылки съ пивомъ и, ловко откупоривая ихъ крючкомъ, ставилъ на столъ съ совершенно мокрой, залитой разной хмельной дрянью, скатертью. Среди толпы время отъ времени протискивались къ столу и мальчишки-подростки, схватывали внезапно стаканъ съ пивомъ или рюмку съ водкой и выпивали ихъ.