– Это он читал мне… читал ночью под нашим балконом, бросив в окошко камушком… мне было тогда восемнадцать. И он был… – она посмотрела на Антона Петровича, – он был в костюме Ромео.

– Ромео?! – тряхнул головой Красновский. – Какой романтизм! Ночью, посреди прозаичного города, в костюме Ромео! Невероятно!

– Вы помните, как это было? – спросил Куницын, приподнимаясь с места.

– Прекрасно помню, – тихо ответил Воспенников. – Ночь. Ни души. Ее балкон и она в белом пеньюаре. И я читаю. И я люблю. Люблю ее.

Голос его дрожал, за стеклами пенсне блестели наполнившиеся слезами глаза. Куницын молча подошел к нему, обнял и поцеловал.

Тетушка тоже встала и прижалась к своему супругу, повторяя:

– Антошенька… милый мой Антошенька…

– И я читал, я читал сейчас это и молодым, и нам, старикам, хоть, наверно, молодым это смешным покажется. Так, Рома? Если так, то я не сержусь. Право, не сержусь…

Роман встал с бокалом в руке и сказал:

– Милый дядюшка. Искреннее чувство смешным может показаться только глупцам и пошлякам. Я люблю вас. Я люблю вас всех, присутствующих здесь и радующихся нашему счастью. Радующихся искренно и непосредственно. Я предлагаю выпить за непосредственность, то есть за эту черту ваших характеров… нет! Это слишком длинно! За вашу любовь, дорогие мои люди!

Роман протянул вперед свой бокал, и через мгновенье с ним чокнулись бы все присутствующие, но за темными окнами послышался шум подъехавшей коляски.

– Это Надюша! – воскликнул Красновский. – Умоляю вас, друзья, подождите, не пейте без нее, она нам этого никогда не простит!

– Подождем, подождем, конечно! – Антон Петрович поставил свою рюмку на стол.

– Для Надежды Георгиевны я повторю свой тост еще раз!

– Быстро Гаврила управился! Ай да конюх!

– Встретим, встретим вновь прибывших, друзья!

Шумно отодвигая стулья, все стали выбираться из-за стола. Дверь в гостиной распахнулась, и первой вошла Надежда Георгиевна Красновская. В руках у нее был букет алых роз, на лице удивление смешалось с живым любопытством.

– Надюшенька! Наконец-то! – замахал руками Петр Игнатьевич, подходя к супруге и целуя ей руку, но она, проворно обойдя его, направилась к Роману, никого не замечая, и подойдя, тут же спросила в свойственной ей спокойной с оттенком надменности манере:

– Роман Алексеевич, вы женитесь?

Роман, держащий Татьяну за руку, с улыбкой поклонился Надежде Георгиевне и ответил:

– Да. Я женюсь.

– И Татьяна Александровна – ваша невеста?

– Да. Татьяна Александровна – моя невеста.

– Как дивно! А я полагала, что этот конюх все напутал. Дивно!

В замешательстве она смотрела на радостные лица молодых, затем заговорила, стараясь придать голосу былую уверенность.

– Ну что же, тогда…

– Тогда, Наденька, тебе остается только поздравить жениха и невесту! – перебил ее Петр Игнатьевич, и все засмеялись.

Позади Красновской стояли Рукавитинов и Клюгин.

Николай Иванович от души смеялся, фельдшер же, как-то ухмыляясь, смотрел по сторонам.

– Ну что ж… – начала Надежда Георгиевна, вызвав новый приступ веселья.

Оглянувшись на смеющихся, она улыбнулась сама и, передав невесте розы, с достоинством поцеловала ее, затем Романа.

После Надежды Георгиевны к молодым подошел Рукавитинов.

– Поздравляю вас, Татьяна Александровна, – сказал он и, склонив голову со стариковской трогательностью и осторожностью, поцеловал руку невесты. – От всей души желаю счастья. – Поздравляю вас, Роман Алексеевич, – легко сжал он после этого руку Романа и, глядя мягкими, слегка грустными глазами, продолжил: – От всей души желаю счастья.

И, благожелательно склонив седую голову, отошел в сторону, уступив место Клюгину.

– С помолвкою вас, – пробормотал Клюгин, пожимая руки молодым своей безвольною рукою и морщась так, словно у него заломило зубы.

– И нас, и нас всех с помолвкою! – возбужденно заговорил Куницын. – И мы теперь все с вами помолвлены! Мы все нынче одним живы, одной радостью, одною молвою! Так давайте же праздновать, давайте радоваться!

– Еще как порадуемся! – тряхнул головой Антон Петрович. – Дайте мне только пространства для речей!

– К столу, к столу, друзья!

– Непременно!

– Ромушка, Татьяна Александровна, можно к вам поближе? Господи, какие вы красивые!

– Петр Игнатьевич, прошу покорнейше наполнить кубки!

– Спешу, спешу исполнить…

– Поля! Гаша! Почему так мало вина? Вина, вина сюда!

Появились Поля и Гаша с вином; Красновский, заполнивши рюмки и бокалы, поднялся к заговорил:

– Друзья мои. Как старый, наживший плешь профессор истории, я, вероятно, мало что смыслю в любви. Эта единственная область человеческих взаимоотношений всегда притягивала меня, но и слегка пугала. В молодости, когда моя кровь еще была кровью, а не томатным соком, коим она является теперь, я влюбился в Наденьку, еще не понимая и не осознавая всей природы происходящего феномена. Я любил, но я не понимал, что люблю. Я понял это позднее и испытал приблизительно то же, что испытывал Колумб, плывший в Индию и наткнувшийся на новый материк, названный впоследствии Америкой. Ему было и страшно, и чудесно. Так же было и мне – и страшно и чудесно. «Есть опьянение в бою и бездны адской на краю». Да, я ходил по краю адской бездны! Пусть это звучит высокопарно, но это так! Любовь – адская бездна, но как она притягательна, друзья мои! Как пьянит и мутит разум жар, выходящий из нее! Как красива огнедышащая лава, клокочущая в ее недрах! Мы называем эту лаву страстью, и как символично, что этимологический корень сего наименования – страх! Но! Но, друзья мои, это страх для людей робкого десятка вроде меня, не для всех. Дабы покончить с моим недолгим хождением по краю бездны, скажу по совести: встретив Наденьку, я влюбился, влюбившись – испугался, а испугавшись – женился!