Она всхлипывала, прижавшись к нему.

– Где твой отчим?

– У себя. Он приехал с пожара совсем потерянный, какой-то слабый. Он плакал, целовал меня. Он рассказал про твой поступок и был как больной. Я так плакала, я так боялась за тебя… но что-то говорило мне, что все это было чудом и с тобой ничего не случится. Я верила.

– Это и было чудо, – улыбаясь, гладил ее по голове Роман, – чудо, чудо. И ты – чудо. Мое главное, мое самое большое чудо, которое будет длиться вечно.

Он взял ее лицо в ладони и решительно проговорил:

– Идем к нему.

Она вздохнула, на мгновенье смешавшись:

– Я… я опасаюсь за него. Он какой-то подавленный. Никогда не видела его таким. Он лежит у себя. Боже, мы погубим его!

– Не бойся, ничего не бойся, – твердо произнес Роман, поднимая ее за плечи с колен и вставая сам. – Мы должны пойти к нему немедля.

Она кивнула.

Держась за руки, они пошли к крыльцу и вдруг остановились: на крыльце стоял Адам Ильич.

Роман замер. Татьяна сжала его руку, словно держась за него.

Куницын смотрел на них.

Лицо его было спокойным и усталым. Старый шелковый халат был неряшливо распахнут, белая рубашка с расстегнутым воротом виднелась под ним. Прошло томительное мгновение общего молчания.

Наконец, Роман нарушил тишину:

– Адам Ильич…

Но Куницын предупредительно поднял руку, тяжело качнув головой:

– Не надо. Я все знаю.

И, секундою помедлив, продолжил своим глухим голосом, в котором теперь чувствовалась мягкость и некая усталость:

– Я ждал вас, Роман Алексеевич. И тебя, Танюша. Я все знаю… Пойдемте.

Он повернулся и скрылся в дверном проеме. После недолгого замешательства Роман и Татьяна последовали за ним и вскоре оказались в кабинете лесничего.

Здесь было сумрачно. Лишь огонек лампадки голубел перед иконостасом. Адам Ильич молча взял со стола спички и неторопливо стал зажигать свечи на двойном медном шандале, стоящем на краю стола.

– Я ждал вас, дети мои. Я знал, что это случится сегодня, – произнес он, задув спичку. – Я вижу все и знаю все. Я знаю, что вы пришли просить благословения. Знаю, что вы хотите быть вместе.

Он помолчал, с улыбкой глядя на них, потом подошел и, взяв Романа и Таню за плечи, сказал:

– Я счастлив. Сегодня мой самый большой день, самый счастливый день. Сегодня, Таня, ты обретаешь свою половину. Человек, который просит твоей руки, – большой человек. Чудесный человек. Умный, добрый и бесстрашный. Он умеет любить сильнее, чем я. И я счастлив, что такой человек нашелся, что он нашел тебя. А у вас, Роман Алексеевич, я прошу прощения за мой идиотизм, за глупость стариковскую. И еще хотел сказать вам… но нет, нет! После! Сейчас – главное. Скажите мне, Роман Алексеевич, любите ли вы Татьяну?

– Да, – ответил Роман, глядя в глаза Куницыну.

– А ты, дитя мое, любишь его?

– Да, – тихо и радостно ответила Татьяна.

Куницын подошел к иконостасу; перекрестившись, задул лампадку, снял небольшую икону Богородицы и повернулся с ней к молодым.

Татьяна первая опустилась на колени.

Роман опустился следом.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнес Куницын, подойдя к ним. – Благословляю вас, дети мои.

Перекрестив иконой Романа, он поднес ее к его лицу. Роман поцеловал икону, заглянув в большие глаза Богородицы. Куницын перекрестил иконою Татьяну, и она тоже приложилась к ней.

Куницын водрузил икону на место и долго зажигал лампадку, отвернувшись от молодых, которые, встав с колен и взявшись за руки, радостно смотрели друг на друга.

Когда Адам Ильич обернулся, лицо его было в слезах.

– Папа, что с вами? – шагнула к нему Татьяна, но он успокаивающе поднял руку и, достав из кармана халата платок, приложил к глазам, бормоча:

– Ничего, ничего, дитя мое. Это от счастья, все от счастья. Не обращайте внимания. Все, все, славно, славно.

Убрав платок, он поцеловал Татьяну в лоб, потом подошел к Роману и трижды по-русски поцеловал его.

– Вот и все, вот и славно, – бормотал он, обнимая их. – А я так волновался, что даже вот, руки дрожат!

Он поднял руку, пальцы которой действительно дрожали.

Радостно засмеявшись, он обнял Романа и Татьяну и, прижавшись своей большой седой головой к их головам, несколько мгновений стоял так, ничего не говоря.

– Я так счастлива, папа, – вдруг тихо произнесла Татьяна.

– И я, я счастлив, дитя мое, я донельзя счастлив! – заговорил Куницын, целуя ее. – Слава Богу, теперь все так хорошо, слава Богу!