Старик что-то кричал из окошка, показывая какие-то тряпки, но старуха подбежала к окну, схватила старика за волосы и, отвернувшись от жаркого пламени, потянула его из окна. Старик вместе с тряпками и черным валенком вывалился из окна в помятые флоксы сломанного палисадника и, поднявшись, хромая, погнался за старухой, размахивая кулаками и глухо выкрикивая:

– У, дура чертова!

Старуха, скрылась в толпе, а он, оглянувшись на пылающий дом, перекрестился и, махнув рукой, пошел через дорогу под ракиты, бурча и плача.

Вдруг толпа расступилась, и к палисаднику выбежал сам Степашка Ротатый, худой, высокий мужик с черной всклоченной бородой. Выбившаяся из портов рубаха его была мокра от пота, он тяжело дышал, сжимая в руке топор.

За ним стояло несколько мужиков, с которыми он, по-видимому, что-то рубил в лесу и теперь прибежал сюда.

– Степушка! Степушка!!! – завопила Ротатиха, подбегая к Степану и обхватывая его руками.

– Кормилец наш, сыночек, а и вот как мы таперича и жить-та будем! – Воющая старуха тоже приникла к Ротатому.

Плачущие дети обступили их.

Вдруг Степан с размаху бросил топор и двинулся к пылающей избе. Женщины завопили, повиснув на нем, мужики стали его останавливать, хватая за руки.

– Нет! Нет!! Нет!! – хрипел Ротатый, вырываясь.

Перекошенное лицо его было страшно. В этот момент из толпы выскочил Парамоша Дуролом и, бухнувшись на колени, стал быстро креститься двумя руками, выкрикивая:

– Сбылося! Сбылося! Сбылося! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай!

– Госпооодииии! И что ж это все деется! – завыла какая-то баба.

– Нет! Нет! Не дам!!! – рычал Ротатый, вырываясь.

– Степа!! Степа!!! – вопила Ротатиха.

– Держи его, сгорит! – кричали мужики, хватая Степана.

– Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! – выкрикивал, крестясь, Дуролом.

Наконец Степана Ротатого завалили на траву, и он зарыдал, бессильно обняв землю.

– Покатимся и по миру катучим камушком! – выла над ним жена.

– Господи! Ох и Гооосподиии! – выла старуха.

Дети плакали.

Роман стоял среди толпы, с неким оцепенением наблюдая за происходящим. Когда он мчался в телеге Горбатого, первый порыв его был помочь, сделать что-то, но, попав в кричащую и суетящуюся толпу, он вдруг замер, словно заговоренный, и спокойно смотрел на огонь и на людей. Одновременно с оцепенением он чувствовал, что помочь им нечем, что он здесь, в их мире, совершенно ни при чем. Они не замечали его, толкали, задевали вещами, кричали, плакали и бранились. «Что со мной? – думал Роман, безучастно глядя по сторонам. – Почему я не могу быть с ними? Что мешает? Ведь я же летел сюда, спешил, я чувствовал причастность. Почему же теперь мне что-то мешает быть с ними, с этим народом? С моим народом».

Тоска на мгновенье овладела Романом. «Всегда, всегда нас с ними будет что-то разделять. Это фатально».

Часть крыши затрещала и рухнула, подняв языки пламени.

– Господи… а Богородица?! Богородица!!! – пронзительно закричала старуха, всплеснув руками. – Богородицу-то не взяли! Владычицу! Богородицу забыли! Господи, Богородица сгорит!!!

Старуха бросилась было к избе, но та была почти вся охвачена пламенем, нестерпимый жар шел на толпу.

– Богородицу, Богородицу нашу Спасительницу забыли! Забыли! Ох, что ж это! В горнице осталась! – плакала старуха.

– Где? Что? – зашумели в толпе. – Икону забыли? Вот грех-то!

– Господи. За что же мне такое! – убивалась старуха, подступая к избе и снова пятясь назад от палящего жара. – Дитем еще и мамушка мине прикладывала, и молилися во спасение, а не уберегла я, дура старая! Владычица Троеручица, прости меня, дуру старую, недосмотрела я, проклятая, ох, недосмотрела!

Старуха упала на колени и ткнулась лицом в землю.

– Пожрет! Пожирая – пожрет Присноблаженную и Пренепорочную Матерь Бога живаго! – закричал Дуролом, истово крестясь обеими руками. – Пожирая – пожрет диавол силы и славы сатанинской, змий, с Престола Божия низвергнутый! Пожрет! Пожирая – пожрет! Ох, пожрет – пожирая!

И он также повалился лицом в траву.

– Господи, за что нам позор такой! – кричала Ротатиха. – И горюшко, да и позор-то позорный! Ох, за что же это!

– Сами виноваты! – переговаривались в толпе. – Про муку упомнили, а Богородица-то и погорит!

Эти слова вдруг вывели Романа из забытья, он оглянулся и мгновенно принял решение. Увидя двух мальчиков, носящих бегом воду из колодца куда-то за горящий дом, видимо, пытающихся спасти дворовые постройки, он выхватил у одного из них ведро и вылил на себя. Студеная вода словно подстегнула его. Роман пробежал сквозь толпу и стал быстро приближаться к полыхающей избе.