Череп скатился ко мне на колени, скалясь мне. Я вскочила, сбросив его на пол. Потом я побежала, но бежать было некуда. Я словно приклеилась к полу, я кричала.

Клер стала хватать ртом воздух, как тонущий человек. Ее руки и ноги совершали спазматические движения, как будто она была не человеком, а андроидом. Из ее рта показалась пена. Ее колени поднялись вверх, и в этот момент она резко выпрямила ноги, содрогнувшись. Она напоминала мне роженицу. Роды проходили тяжело.

Полидори подбежал к ней, сорвал ожерелье с ее шеи, которое перетягивало ее таким образом, что кровь отлила от лица. Она отпихнула его, в ней была такая сила, что он не мог с ней справиться. Она громко вскрикнула, это был крик ребенка. Полидори всем своим весом навалился на нее, прижав ее плечи к ковру. Бесполезно.

— Шелли!

Полидори не смог с ней справиться один. Она была как лунатик, обладая силой десяти человек.

Я хотела ей помочь, но Байрон удержал меня.

Шелли бросился вперед и навалился на колени Клер. Полидори пытался прижать ее руки к телу. Ее голова дернулась, испустив сочный плевок на ковер.

Байрон холодно смотрел сверху вниз на тело Клер Клермон с выражением слегка заинтересованного наблюдателя.

— Могу я сделать что-нибудь? — предложила я свою помощь.

Байрон проигнорировал мои слова.

— Унесите ее наверх.

Наконец-то небо сжалилось над ней. Она была без сознания. Мужчины подняли ее довольно грубо. Шелли взял ее ноги под коленками, Полидори — под мышки. Они держали ее неуклюже, ее голова свесилась набок. Черные кудри волочились по полу, и глаза сверкнули в последний раз перед тем как закрыться навсегда.

Шелли уложил Клер на белые простыни кровати в комнате для гостей, он поправил ее голову на мягкой подушке.

Полидори был рядом с ним. Это был медицинский вопрос, а не поэтический. Он сел на кровать, расстегнул красный пояс, сжимавший ее талию, приподнял веки: левое, а потом правое. С глазами было все в порядке, но они были налившиеся кровью, как будто от раздражения — соленой водой, алкоголем или наркотиком. Он отпустил веки, но глаза не закрылись, смотря бессмысленным взором в никуда. Очень быстро и брезгливо он закрыл их своими пальцами, тем же движением, которым он привык закрывать глаза только что почивших людей.

— Сон — это бальзам природы, — прошептал он нервно. Одновременно в его голове возникла цитата: «Сон и сестра его Смерть». Больше они ничего не могли сделать. Он стоял, поправляя свои манжеты.

Когда Полидори смотрел на себя в зеркало, поправляя воротничок, перед тем как спуститься вниз, он увидел в нем фигуру Шелли, склонившегося над кроватью следом за ним и нежно, легко целовавшего Клер в гладкую бледную щеку.

— Это не впервые, — сказала я, в то время как другие вышли из комнаты. — Это случается в определенное время месяца, достаточно странным образом.

Байрон поднял в удивлении руку. Связь между эмоциональной взвинченностью и менструацией казалась ему абсурдной, но в этом что-то было. Для меня, как бы то ни было, всегда являлось вопросом знания скорее, чем веры, что силы вне планеты воздействовали на жизнь на планете. О том, что Луна воздействует на моря и на циклы женского организма, хорошо известно. И о том, что лунные фазы со времен античности ассоциируются с аномальным поведением — сумасшествием, сверхъестественным тоже.

— Мы часто говорили о привидениях, устраивали посиделки со страшными историями. Она всегда легко пугалась. Шелли пугал ее, округляя и выпучивая свои глаза. Она становилась нервной. Плакала, но не могла сказать почему. Агонизируя, но не испытывая боли. Расхаживая во сне…

Байрон молчал.

— Иногда ночами, когда мы были в Черч Террас, — продолжала я, — она вскрикивала и всхлипывала, ужасные конвульсии пробегали по ее телу. Мы называли это «испугом» Клер. — Однажды было настолько плохо, что нам пришлось покинуть дом, взять извозчика и ночевать в отеле. Казалось, что нас преследуют.

На лице Байрона проявился небольшой интерес, но только небольшой.

— Предметы двигались, как будто по волшебству, однажды утром я обнаружила заслонку трубы в другой комнате и подушку под лестницей, дверь закрывалась и открывалась сама по себе. Картины падали со стен. Я помню, однажды под ней сотрясалась кровать…

Теперь Байрон нашел это забавным и внушающим доверия:

— Бедное, впечатлительное дитя, — засмеялся он.

Вошел Шелли и прежде, чем он что-то сказал, Байрон увидел графин в его руке:

— А, Шилл! Пропустишь стаканчик?

— Я рада сообщить, что Шелли так поражен нашим легкомыслием, как я бы того хотела, — я отодвинула опий в сторону.

— Как она? — спросила я Полидори.

— Она нуждается в психиатре, а не в терапевте.

— А я думал, что ты и то и другое, — сказал Байрон.

— Ну? Проиграл, Шелли?

— Проиграл в чем?

— В том, что воображение имеет силу. Непревзойденную силу.

— Воображение! Если бы ты думал, что воображение ответственно за…

— Что есть воображение? А что не воображение?

— Ты сумасшедший!

— Может быть я сумасшедший, — сказал Байрон, но вы глупцы.

Шелли вырвал бутылку с настойкой, которую Байрон качал на руках как ребенка, и бросил ее прочь:

— Теперь ты ведешь себя так, как будто все это было игрой.